Алые розы

      Вечерело. Было ветрено и немного пасмурно. Совсем недавно прошёл лёгкий дождь, о чём свидетельствовала чуть размягшая почва и запах, легко улавливаемый чувствительными рецепторами. Облака, собирающиеся по небу небольшими кучками, отливали малиновым светом. Закатывающееся за горизонт солнце сверкало бледно-розовым огнём и насмешливо скалилось, ослепляя, забирая лучи греющего света.       Пахло не только дождём, но и солью. Этот запах въедался в одежду, в кожу и, кажется, даже в саму душу. Море нежно лизало песчаный берег с редкими камушками, зазывая, но Эбигейл не обманывала себя: она прекрасно знала, что, стоит ей заплыть слишком далеко, как приветливое море взбесится и кинет её волнами прямо на острые скалы, возвышающиеся посреди воды лезвиями. Эбигейл ведь так и не научилась нормально плавать.       Она стояла, широко раскрыв руки и позволяла ветру обдувать себя со всех сторон. Лёгкое платье, в которое она была одета, трепыхалось ранненой птицей, и девушка искренне смеялась. На душе было легко, как, кажется, если и было, то так давно, что совсем забылось. В том сладком детстве, о котором она мечтала, была такая же лёгкость. Такая же радость и беззаботность. Когда она никому ничего не должна была, от неё не требовали, чтобы она была крылатой, как и всё остальные, чтобы была достойной своего отца, — будто она просила о том, чтобы быть дочерью вождя, ей богу, — когда она была такой же беззаботной, как все дети. Как жаль, что это были лишь глупые, пресные мечты, лишённые всякой жестокости и злобы окружающего мира. Но Эбигейл продолжала мечтать. Это помогало ей… Забыться. Убежать от злых, — нет, не людей, — монстров. Потеряться в яркой зелени листьев, спрятаться в хитрых сплетениях твёрдых корней и ощущать, как деревянные пальцы-ветки нежно гладят её по голове, как ветер услужливо шепчет тихую колыбельную, а злоба и страх — постепенно уходят. Точнее, нет… Они не уходили. Прятались, как и она, но не в лесу, а в глубинах детского сознания, чтобы однажды вернуться. Они и вернулись. Побитой, грязной, облезлой, ненавидящей весь мир и брошенной даже собственным хозяином собакой. Вернулись. Хотя… Была ли Эбигейл хозяином своих же эмоций? Вряд-ли, учитывая то, что они заставляли её чувствовать и думать. Она, видит Один, не хотела становится той, кто она есть сейчас. Но она стала. И ничего с этим уже не сделаешь.       «Но почему не хотела?» — спрашивает кто-то невидимый. Эбигейл не двигается, продолжая стоять на берегу недвижимой статуей. Только одежда, трепыхающаяся на ветру, выдавала в ней человека. — «Ты ведь герой.»       — Герой? — отмирая, Эбигейл внезапно ощущает странную боль в ногах и спине. Будто бы мышцы затекли. Она усмехается, небрежно играясь со своими волосами, забранными в лёгкую косу. — Какой из меня герой?       «Ты спасла нас всех, Эбигейл.» — кажется, некто по-настоящему возмущён словам девушки, отчего та вновь замирает, но на этот раз в удивлении. — «Мы так благодарны тебе, Эбигейл.»       Названная улыбается широко-широко, почти что скалясь, и прикрывает сверкающие огненными изумрудами глаза. Она никого не спасала. Никогда. Только беды приносила, как какая-нибудь паршивая чёрная кошка. Эбигейл никогда не верила в эту примету, но сейчас её голова будто бы постепенно опустошалась, а она сама чувствовала, словно с каждым словом, произнесённым таинственным незнакомцем, что-то внутри отмирает. Эбигейл… забывает что-то. Но девушка не волнуется. Она как-то по-странному спокойна.       «Если я забываю что-то,» — говорит она сама себе, — «Значит, это не так уж и важно, верно?»       Врать самой себе — нехорошо. Но ей всё равно. Ведь что естественно — то не безобразно.       «Мы построили памятник на своих костях…» — с необъяснимой и почти что жуткой теплотой говорит некто. — «Своей кровью мы нарисовали наше общее солнце, своими когтями, выдирая их с мясом, мы написали тебе о том, чтобы ты никогда не забывала нас. Мы написали, написали…»       Связные слова переходят в бормотание, а дальше — в смех. Незнакомец смеётся, и это заставляет Эбигейл шагнуть назад и замереть кроликом перед удавом. Она бы убежала. Убежала подальше от того, кто говорил всё это, кто сейчас так отвратительно смеётся. Но она не знала, куда бежать. Потому что голос, кажется, раздавался прямо в её голове.       «Мы написали!» — снова начинает говорить кто-то. — «Написали, но ты всё равно забыла! Не волнуйся, Эбигейл Арлер! Мы напомним тебе о том, кто ты!»       И в голове стало пусто, как не было никогда. Внезапно стало одновременно и спокойно, и весело, и даже как-то грустно. Точно. Она ведь… Она ведь спасла всех этих полулюдей от гнёта их Королевы, она ведь никогда не была дочерью вождя, она ведь… Умерла? Нет, этого не может быть. Она ведь стоит сейчас, на берегу. Она чувствует запах солёной воды, дождя и леса, ощущает тепло последних пробивающихся сквозь облака лучей света, слышит шелест листьев за спиной и смех белых птиц где-то в небе, видит, в конце концов, этот розовый закат перед собой. Значит, она не может быть мертва. Просто не может.       Эбигейл резким, дёрганным и неестественным движением разворачивается. Прямо за ней, метрах в десяти, стоит каменная скала, а в ней — пещера. Внутри темно. Но где-то далеко, будто в конце длинного коридора, сверкают огни. Они кажутся живительным светом, кажутся спасением. Но от чего? Эбигейл тихо смеётся себе под нос. Какая, к чёрту, разница, от чего? Правильно.       Ни-ка-кой.       Спасение, да… Ищет ли она его? Искала ли когда-нибудь? Возможно. Но она сама была спасением. Для тех, кто был слаб и убог, для тех, кто был слепо верен эфемерным убеждениям и мечтам, для тех, кто не спас её.       — Те кто ищут помощи, всегда получат её здесь.       — Нет… Перефразирую.       — Те, кто больше остальных заслуживают помощи, всегда получат её здесь.       — Заслуживаешь ли этого ты, Эбигейл Арлер?       — Конечно, заслуживаю! — кричит Эбигейл Арлер в колючую пустоту тёмной пещеры, и её крик отскакивает от каменных стен, возвращаясь обратно с тихим, насмешливым скрежетом. Издалека доносятся звуки шагов. Девушка машет головой, как собака, только-только вылезшая из воды, и добавляет неожиданно сиплым голосом. — Кто?..       — Там? — говорящий это человек мягко улыбается. Арлер не видит этого. Чувствует. — Ты знаешь, кто я, Эбигейл. Пожалуйста, не рань моё сердце боле… Посмотри на него, Эбигейл. Видишь, что ему пришлось перенести? Ему больно, Эбигейл. И мне тоже.       Из темноты выныривают руки. Их кожа обветренна и суха, а костяшки ободраны и покрыты коркой высохшей крови вперемешку с грязью и пылью. Ногти, — нет, не так, когти, — покрыты небольшими хаотичными царапинами, а длинные пальцы сжимают… Действительно, сердце. Оно бьётся. Пульсирует. Оно покрыто размашистыми ранами, которые будто бы собираются в какой-то знак, но какой, Эбигейл разобрать не может. В сердце воткнуты острые камни. Они крошатся прямо на глазах, и проникают глубоко внутрь в виде пыли.       Эбигейл хочет отскочить, хочет удрать или хотя бы закричать, но её тело будто бы превратилось в такой же камень, что сейчас торчит из чужого сердца. Оставалось только надеяться, что он не начнёт крошиться, как и остальные…       «Хотя…» — Эбигейл чувствует, что ещё чуть-чуть, и она потеряет сознание, но не знает, что лучше: бороться и остаться смотреть на эту отвратительную сцену, или всё-таки позволить себе провалиться в спасительную пустоту. — «Возможно, лучше бы всё-таки крошился.»       — Извини, я напугал тебя? — руки и, следовательно, израненное сердце, вновь исчезают во тьме. — Пожалуйста, прости меня, я не хотел. Пойдём со мной, Эбигейл. Я покажу тебе кое-что… Кое-что прекрасное.       «Никуда я с тобой не пойду!» — хочется визгливо вскрикнуть девушке, но из её рта не вырывается ничего, даже рваного вздоха. Она просто молчит.       И идёт. Идёт прямо в пустоту, прямо в пещеру. И надеется, что те огни в конце, показавшиеся спасительным светом, действительно будут таковым. Иначе… В чём смысл? Возможно, через пару секунд её сердце встанет на место того, что сейчас лежит в руках у неизвестного голоса, изнемождённое и покалеченное. Эбигейл правда не хочет умирать. Но, кажется, её мнение никого не волнует. Она продолжает идти, пока не последняя нитка её платья не оказывается в кромешной тьме. Останавливается и оглядывается. Сзади ничего нет. Только темнота. И звуки…       Звуки заглохли. Не слышно больше морских волн, не слышно шелеста листьев. Ничего не слышно. Запах соли и леса сменился на сырость каменных сводов. И путей больше нет. Только… Только один. Вперёд. Туда, где мерцают огни.       Слышится смех. Девичий смех, подобный переливам колокольчика и птичьему пению. Эбигейл знает, что смеётся она сама. И не удивляется почти… До того момента, как её смех подхватывает ещё один, мужской. Он слышится совсем рядом, будто только руку протяни, и вот, его обладатель. Но Эбигейл не протягивает. Боится. Боится неизвестности, боится голоса. И боится, что, как только она дотронется пальцами до чужой плоти, это будет не тело незнакомца, а то сердце, что он держит в руках.       — Я знаю, знаю… — смех смолкает, и слышатся слова. — Ты напугана. Смущена. Растерянна. Но тебе не стоит бояться меня, Эбигейл. Я — твой друг. Всегда им был. Ты веришь мне, правда? Пожалуйста, Эбигейл…       Кто-то хватает её за плечи. Руки влажные. В чувствительный нос ударяет металлический запах. Кровь.       Эбигейл вскрикивает и начинает биться в чужих руках, пытаясь выпутаться, но её лишь подтягивают поближе и обнимают, совсем не обращая внимание на её трепыхания. Макушку льдом жжёт до ужаса холодное дыхание, и девушка, сжимая зубы, упирается ладонями в чужую грудь в надежде выбраться, но лишь кричит громче. Ещё бы. Ведь она явно ощутила рёбра обнимающего её человека… Человека ли? Ведь…       — Со вскрытым туловищем жить непросто. — хихикает кто-то над ухом, заставляя Арлер похолодеть. — Но я… Я пытаюсь. Я просто хотел посмотреть на своё сердце. На то, что осталось от него. И я хотел показать его тебе, моя дорогая Эбигейл.       — И где… — в горле непривычно сухо. Сил сглотнуть нет.       — Где оно сейчас? Оно больше не принадлежит мне. Оно твоё. Всегда было твоим. Ты всё ещё не узнаёшь меня, Эбигейл?       Эбигейл молчит. Жмурится до ярких пятен перед глазами. Она просто не может сказать. Ни слова. Ни слова о том, как ей страшно. Как ей хочется убежать прямо сейчас. Как ей хочется больше никогда не слышать этого голоса, больше никогда не ощущать объятий этих сильных рук и больше никогда не чувствовать этого холодного дыхания на своей коже.       — Ты же знаешь, что это невозможно, Эбигейл. — с затаенной грустью шепчет незнакомец. Он всё это время… Всё это время был у неё в голове? — Мы с тобой будем вместе. Всегда. Что бы не случилось… Я всегда буду рядом с тобой. Я отдал тебе всего себя. И отдам весь мир, если ты попросишь.       — Я… я хочу обратно…       — Обратно? — в голосе слышится искреннее удивление. — Ты покинула свой дом. Ты сбежала, оставив его на растерзание. Ты…       — Неправда! — Эбигейл внезапно даже для самой себя отталкивает неизвестного и отскакивает, больно ударяясь спиной о каменную стену. — Я… Я спасла… Спасла их! Спасла их всех! Как ты можешь говорить так?!       Голос вновь смеётся. Но на этот раз протяжно, холодно и совсем-совсем пугающе.       — Спасла? Неужели ты так и не смогла понять, кто ты? Никого ты не спасала. Никогда. Даже труп Алекса, и тот не спасла. И меня тоже… Меня ты тоже не спасла.       Эбигейл наконец-то видит лицо человека перед собой. Бледная кожа, тёплые, глубокие тёмные глаза и чёрные, прямые волосы, которые так и остались причудливым ёжиком. На одной щеке человека был содран пласт кожи, оголяя челюсть, а лоб рассечён, причём, видимо, совсем недавно: кровь ещё не засохла. Она… Так давно его не видела. Но почему именно здесь? Именно сейчас? И почему… Почему он говорит всё это? Откуда он может об этом знать?! Откуда, если…       — Если исчез? Да, я исчез. — парень улыбается, отводя взгляд. — Возможно, я уже давно мёртв. Возможно, и Дайм, и Коди, тоже мертвы… И Алекс.       — Замолчи…       — Он был таким маленьким…       — Замолкни.       — А его сожрали. Безжалостно и, наверное, даже живьём.       — Заткнись!       И он затыкается. Смотрит пришибленно, с виной и грустью. Будто бы побитая шавка.       — Ты — не он, ведь так?       — Конечно. — брюнет тепло улыбается, чуть кивая головой. — Ты спишь, Эбигейл. Он не найдёт тебя. Не сможет. Мне жаль, Эбби. Давай… Давай просто погуляем? Посмотрим на кристаллы. Вместе. В последний раз.       Эбигейл смотрит на него пару минут. Смотрит задумчиво, пару раз отводит взгляд и что-то бормочет себе под нос.       — Хорошо. — наконец говорит она, зеркаля чужую улыбку. — Я скучала по тебе, Найт.       И её грудь взрывается болью. Она хватает липкими щупальцами внутренние органы, шепчет на ухо что-то отвратительное и тихонько сводит с ума. Но Эбигейл молчит. Это ведь… Последний раз.       Эбигейл берёт друга за руку и, опуская взгляд, отстранённо думает, что никогда больше не отпустит. Врать себе ведь не безобразно.

***

      Когда зелёные, сияющие почти что потусторонним светом глаза открываются, за единственным окном располагается тёмная шаль ночного неба с редкими узорами-звёздами. Эбигейл лежит некоторое время неподвижно, рассматривая их, мысленно соединяя, выводя взглядом рисунки. Белоснежная, тёплая и чуть косая улыбка месяца греет душу, и Хеддок с усмешкой думает, что она могла бы греть две. Дыхание на пару секунд останавливается, она сводит тёмные брови к переносице и с лёгким свистом втягивает воздух. Хеддок. Её зовут Эбигейл Хеддок.       Завтра — или уже сегодня? — ей предстоит встреча с полудраконом, что совсем недавно стал новым вождём Берсерков. Дагур. Эбигейл соврёт, если скажет, что скучала.       Ха… ха…       Она не хочет засыпать обратно.       Девушка садится на деревянной кровати, где спала и свешивает ноги. Задумчиво скрещивает пальцы тонких рук перед собой и внезапно понимает, что ни ног, ни рук у неё нет. Только мутировавшие, цепкие, когтистые лапы, лишь напоминающие человеческие руки и покрытые крепкой чёрно-красной чешуёй, блестящей под лунными лучами.       Месяц, его улыбка, наливается ядом, а звёзды вдруг скалятся и встают на дыбы, смотря на Эбигейл с нескрываемым презрением. Они говорят: мы не хотим светить монстру. Но ни их, ни саму Эбигейл, никогда никто не спрашивал, чего они хотят.       Ветер за окном пронзительно воет, тихой, кошачьей походкой наступают чернильные тучи, силясь закрыть собой и луну, и обрамляющие её звёзды.       Где-то вдалеке слышится журчание ручья, а где-то совсем близко — стук капель воды о деревянный пол. Хеддок щурится, неосознанно пытаясь содрать одной рукой чешую со второй, не понимая первые пару секунд, что капает. А потом она неожиданно скалится в подобие на улыбку.       Надо же.       А ей ведь не хотелось плакать.       Эбигейл утирает щёки от солёной влаги и поднимает взгляд, наполненный какой-то странной, необъяснимой надеждой, на потолок. Она будто бы хочет найти что-то на равнодушной деревянной поверхности. Будто бы хочет увидеть те звёзды, что не нашли себе места на небе: такие же брошенные, такие же ничтожные, как и она. Такие же… Отвергнутые. Неприемлемые для остальных. Отличающиеся. В глазах вперемешку с надеждой сквозит злоба. Злоба на мир, злоба на судьбу, злоба на себя. За своё рождение, за свою сущность… Ведь именно из-за неё Найт ушёл, верно? Да. Алекс — клочки воспоминаний, всплывшие при этом имени, были с болью и раскаянием закинуты в самую дальнюю часть сознания — сказал тогда, что Найт сказал что-то про запах. Смертохваты — каннибалы. Сумасшедшие твари, готовые убивать себе подобных. Даже не для еды, просто для забавы. И Эбигейл была Смертохватом. Она отличалась от той твари, что убила дружелюбного мальчишку, лишь тем, что ещё не съехала с катушек, что была более вынослива. Хотя… Кто знает, может, этот Смертохват жил годы, десятилетия, не зная безумия, и только после этого позволил ужасающей, мертвенно холодной и источающей ненависть пустоте забрать себя, свою душу, свой разум?       Найт ушёл, чтобы она не убила его. Сбежал, поджав хвост. Может, так действительно лучше… Всё-таки, Эбигейл наверняка и сама бы испугалась кого-то, вроде себя. Но осознание того, что она всю оставшуюся жизнь будет вынуждена встречаться с другом лишь в извращённых снах, подкинутых воспплённым сознанием, да наслаждаться внезапными воспоминаниями о парне, что, возможно, уже давно мёртв, неприятно, почти болезненно царапало где-то под рёбрами и со злостью плевалось смертельным ядом прямо в сторону сжавшегося сердца.       Эбигейл закрывает глаза. Её грудная клетка лишь чуть вздымается от бесшумного дыхания, и это единственное, что теперь отличает её от каменной статуи. Зубы сводит от нестерпимого желания закричать в пустоту, — девушка даже не знает, о чём именно, — но она молчит. Глотку жжёт раскалёнными железками, подобными тем, что видела она когда-то в кузнице старого друга её отца, но она молчит. Глаза щиплет от непролитых, остановленных на половине пути разъедающих слёз, но она молчит. Молчит, чувствуя фантомную боль во всём теле. Молчит, ощущая, как пульсируют в желании открыться пластины, скрывающие смертельное ядовитое жало на конце её хвоста. Открыться… Зачем? Может быть, она хочет заколоть сама себя? Вряд-ли. Грустно будет, если Дагур или его глупая, но очаровательная служанка обнаружат её труп, оповещающий о том, что она позорно сдалась, на следующий день.       Эбигейл не осознаёт, что проводит всю оставшуюся ночь вот так, сгорбившись и уложив лоб на чешуйчатые лапы, не шелохнувшись даже пару раз за все эти часы. В одно мгновение она просто поднимает веки, отнимая голову от конечностей, и яркий свет больно режет чувствительные глаза, но девушка почему-то не жмурится. Она с удивлением понимает, что не чувствует боли в наверняка затёкших мышцах. Осознание того, что её слепит солнце, в отличие от боли, приходит почти сразу же. Солнце… Значит, уже утро. А значит…       Входная дверь тихо, робко, скрипит, и Эбигейл нацепляет на лицо клыкастую ухмылку. Её рука-лапа непроизвольно дёргается к бинтам на туловище, которые, видимо, пришли сменить. Либо пришёл Дагур. Тогда с его стороны довольно невежливо без стука врываться в комнату к, по идее, спящей девушки.       Слышится вздох, как перед прыжков в воду, и человек заходит в комнату, нечаянно нараспашку открывая тяжёлую деревянную дверь.