Catharsis

      Криденс пришел домой только поздно ночью. Они расстались перед самыми дверьми, когда молодой человек высказал желание пойти прогуляться еще. Его незапланированное откровение выбило его из колеи куда серьезнее, чем он подозревал сначала. Теперь на месте, где он столько лет формировал непрошибаемую стену, укрепляя ее своими неудачами и ноющей внутри болью, красовались руины. Снаружи стену было пробить невозможно, он это знал, ведь Гриндевальду это все же не удалось, он сломал ее изнутри, безотчетно выпустив из руки маятник. Теперь необходимо было привыкнуть к новому, доселе неведомому для человека вроде него ощущению беззащитности. Да, Криденс и сам отдавал себе отчет в том, насколько сильно он изменился за последнюю пару месяцев. Раньше он боялся людей, не доверял им, местами и вовсе презирал, теперь же ему приходилось жить в условиях стремительно меняющейся реальности. Вернее, всеобщая, принадлежащая всем реальность, оставалась той же, перестраивалась только его личная, та, с которой он гулял рука об руку каждый день, если удавалось удрать из приюта. Он полюбил посиживать в мастерской Рейвен, слушая бесконечный смех и перепирательства девчонок, когда у них возникал новый творческий спор, полюбил изучать новое, делать расчеты и считать деньги, полюбил разговаривать с отцом девушки обо всем, что происходило в мире, когда он захаживал к ним, полюбил даже слегка взбалмошного старшего брата Рейвен, Леона. С внезапным для себя откровением он понял, что полюбил кофе, омлет с помидорами, хотя раньше при одном упоминании его тошнило и бесконечно играющую музыку. Его, правда, расстраивало то, что отцу девушки пришлось наврать с три короба, но это было необходимым злом на пользу правды. А теперь вот всю правду он выложил как гарнир на блюдечко. Правда была жуткой, холодной, мерзкой, как тина, плавающая над бездонным омутом, внутри которого прячется полуразложившееся чудовище, дышащее ядом и запутавшееся в водорослях, а ее она не напугала. Он боялся, и одновременно ждал ее испуга, страха, ненависти, ждал, что сможет повесить на нее нелицеприятное клише, которое хоть чуть-чуть испортит нарисованный у него внутри светлый образ, но нет. Любая грязь от него отскакивала.        Остановившись посреди пустующей дороги и наблюдая, как вверх поднимается пар от его дыхания, почти светящийся в темноте, Криденс задумался. Зачем он раз за разом пытается замарать Рейвен? Найти в ней изъяны, сделать что-то, чтобы она изменила свое отношение к нему? Зачем иногда ведет себя странно? Разве мало ему было холода и ненависти в приюте? Что у него за страсть к мазахизму? Ведь если она и в самом деле изменит к нему отношение благодаря его выходкам, он возненавидит и ее и себя. И та ненависть, которую он обрушит на свою голову рядом с его обскури покажется бушующим циклоном против вылитой на голову кружки воды. И кружкой будет обскури.        Встряхнувшись, точно намокший пес и поежившись, Криденс заторопился к дому, срезая путь через сквер. Была еще одна приятная черта, которую он недавно открыл в себе. Открывать пришлось долго, трудно и неприятно. Как вскрывать тупым ножом консервную банку. Ему даже пришлось изрезать все пальцы, добираясь до этой истины. Усмехнувшись, Криденс потер большим пальцем самый крупный рубец от удара ремнем на руке. Только рядом с Рейвен в новой жизни он понял, что ему нравится прикасаться к людям, и еще больше нравится, когда люди, которых он считает друзьями, прикасаются к нему. Поначалу, когда вся компания Рейвен с хохотом и шутками взялись перекраивать весь гардероб, подгоняя вещи под него, он каждый раз ежился, ощущая на себе чьи-то руки. Теперь же он учился отличать эти касания всем телом. Руки касались даже его спины, но тогда на ней была рубашка, майка или еще какая-нибудь защита. Разрешить это сделать иначе было для него гигантским шагом вперед. Только гуляя по городу он смог осознать масштаб произошедшего. Это была неимоверная степень доверия с его стороны. Теперь еще она прикоснулась к обскури. Криденс повел плечами, заставляя ткань рубашки слегка сдвинуться под плащом. По спине поползли мурашки. Он еще не понял, понравилось ли ему это ощущение, но он определенно о нем не жалел.       Окна квартиры горели, как он и подозревал. Рейвен тоже была полуночницей. Сначала, когда он возвращался поздно, в душе у него червячком начинала шевелиться вина и по темечку дятлом постукивал стыд. Он, гадина неблагодарная, шляется где-то, а его ждут, за него волнуются. Как он может так поступать? Только потом до него дошло, что заверения Рейвен о том, что она не дожидается его, светя на дорогу фонариком, а валяется на диване с книгой или вычерчивает очередные эскизы будущей одежды, искренни и правдивы. Его не ждали. Ну как, ждали и всегда были рады видеть, но коршуном не висели и часов не засекали. Приятное чувство. Криденс любил время после заката больше, чем утро. Любил ветер и накрапывающий дождь, любил читать о далеких тропических странах и странных растениях и животных, любил гром, черных и белых кошек, у которых ни одной шерстинки иного цвета, любил запах гуталина и свечки, любил открывать новые пластинки и крутить ручку граммофона, слушая его шипение, словно инструмент приветствует его и дружески жмет руку, любил похрустывающий под ногами лед и дым от костра, когда он свербит в носу, любил шерстяные колючие свитера и шарфы, любил запах хвои и сырости, пропитанной утренним туманом, любил свой город и утихающий вечерами шум его улиц, любил подтаявшее мороженое и только что испеченный хлеб, который невозможно разломить без сотни разлетевшихся вокруг крошек, и аромат духов Рейвен, в которых ярко угадывались ягоды и ревень. А еще любил ее всем своим существом. Даже обскури постепенно научился этому от него.        Внезапно горящие кое-где окна дома мигнули и погасли. Криденс выдохнул пар. Свет выключили. Наверняка веерное отключение. А возможно, что порыв на линии. Неважно, впрочем. Найти изученную до малейшей шероховатости дверь ему это не помешает. Поднявшись на свой этаж и на ощупь найдя замочную скважину, Криденс тихо отворил дверь. На него с порога ринулся шум возни. - Криденс, свет вырубили, - громко озвучила Рейвен из недр дома. - Поможешь достать свечки? Иначе мы себе носы в темноте свернем.       По голосу чувствовалось, что девушка от души веселится. Сама она обнаружилась в гостиной, стоящей на табуретке и шарящей рукой по самой верхней полке. Роста явно не хватало, чтобы ухватить пальцами плоскую длинную коробку, в которой, как он знал, было две дюжины тонких восковых свечей. Посторонившись, он дождался, пока она спустится, хотя мог снять ее самостоятельно, и забрался на табурет. В комнате царил полумрак, свет долетал лишь от фонарей, которые почему-то не погасли. Хватать девушку, пусть и девушку, которая ему нравится, показалось ему верхом бестактности. Свечи нащупались сразу же. Верх коробки даже был покрыт тонким слоем пыли. Не беда, все равно руки мыть. Рейвен умчалась на кухню, за спичками. Через пару секунд в коридор проник оранжевый огонек. В квартире сразу стало уютнее и будто теплее. Видимо, те же самые чувства испытывали и наши далекие предки, сидя после заката в пещере своей тесной общиной, - подумал Криденс и направился в ванную. По пути девушка сунула ему в руку металлический подсвечник с загнутой буквой S ручкой. - Могу предложить только бутерброды, - проворчала Рейвен громко, - честное слово, я иногда жалею, что у нас тут нет печки или камина. На такие случаи он был бы весьма кстати.       Криденс улыбнулся в темноту. "У нас". Это короткое сочетание слов вылило ему в груди чашку горячего шоколада, который потек по органам, обволакивая и согревая изнутри. В прочем, и в реальности бы он не помешал. Видимо, не судьба. И спать, как назло, совсем не хочется. - Есть идея, - промчалась мимо него девушка, скрывшись в недрах своей комнаты. В руках у нее, как и у Криденса, был подсвечник, свеча в котором от резких маневров лишь чудом не затухала. - с этим нам и бутерброды покажутся вполне уместными.       Глянув на нее, вышедшую из темной комнаты, Криденс не удержался и фыркнул. В руках у девушки была небольшая бутылка с чем-то явно алкогольным. - Бурбон, - подтвердила его догадку Рейвен, - отец приволок из Британии год назад. Есть еще несколько бутылок вина, шотландский виски, немецкий шнапс, вроде еще что-то было, лень разглядывать. - А как же сухой закон? - Пусть себе сушится, - хохотнула девушка, и, прервав дальнейшие рассуждения, отправила его к холодильнику.       Криденс и не возражал. Ему нравилась подвижная веселая Рейвен. Ему иногда даже казалось, что ученые или алхимики в тайне давно уже изобрели средство для вечной бодрости и оптимизма, и она по утрам выпивает столовую ложку за завтраком, как рыбий жир. Или она участвовала в раскопках гробницы Тутанхамона и откопала там древний артефакт. А может, в эру повального увлечения Антарктикой, выбралась изо льда и была потомком атлантов, сейчас бы все равно никто не обратил внимание на еще одного участника будущих экспедиций. Или он как всегда себе фантазировал.       Бутерброды пришлось делать с вяленой олениной (похоже, все таки про Антарктиду он думал правильно, только путал ее с Арктикой) сыром и абрикосовым джемом. Остальное было или сырое, или холодное, и жевать ту же тушеную курицу с холодным противным бульоном, пока жирные капли будут в темноте пятнать репутацию твоих брюк в такой-то темноте ему вовсе не хотелось. Стирать брюки потом на десять раз, выводя пятна не хотелось еще больше. В целом, сооруженный экспромтом поздний ужин и в нынешнем состоянии его устраивал.       Рейвен обнаружилась в гостиной. Она уже успела скинуть с журнального столика карандаши, листы бумаги и их скомканных собратьев, газеты и даже переселила кружку на пол, затолкав ее под кресло. Криденс молча изогнул бровь, смерив кружку насмешливым взглядом. Рейвен так же молча махнула рукой и отбуксировала столик к дивану. Два низких бокала с толстой ножкой в процессе буксировки мелодично затренькали. - И по какому поводу у нас пьянка? - задал наконец Криденс интересующий его вопрос. Девушка меланхолично пожала плечами и зажав зубами крышку, скрутила ее с бутылки. Да, Криденс прекрасно знал, что мог бы помочь. Она могла бы отдать ему эту часть работы и он не был бы против. Только вот она этого не любила, предпочитая многие вещи делать самостоятельно. Отец девушки так же как и Криденс был молчаливо против подобного, но лезть со своим мнением и помощью было бесполезно. Рейвен умела быть очень упрямой. Нет, она не огрызалась, не закатывала истерики и не топала ногами. С милой улыбочкой девушка продолжала делать все так, как хочет сама. Даже если нужное действие уже совершили до нее десяток раз. Мол сделали вы за нее, выпрямили загнувшийся зубец вилки сами - молодцы, с чем вас и поздравляю. Кушайте на здоровье. А я пойду возьму другую.        Юноша молча взял протянутый ему бокал и легко задел им бокал Рейвен. Получился своеобразный тост. За молчание. И так же молча. Криденс пил обжигающий горло напиток осторожно, слишком мало ему приходилось знакомиться с алкоголем в жизни. Рейвен же проглотила его одним глотком и закашлялась. Криденс послал на нее ироничный взгляд, который в темноте все равно был различим разве что совой, коих у него не водилось. Так же он чувствовал, что разговор, начатый с утра еще не закончен. С каждой секундой он все больше понимал, что он даже не начинался. - Я могу попробовать стать им сейчас, если хочешь, - осторожно предложил он, разглядывая в полумраке выражение лица девушки, - не думаю, что он нанесет какой-то урон. Утром ведь убедились, что он может быть весьма спокойным, если его не провоцировать.       Рейвен качнула головой, затем встала и пошла к шкафу, на ощупь открыла какую-то дверцу и вытащила оттуда шикарный вязаный плед, состоящий из большущих ромбов и украшенный длинными кистями. Встряхнув его и едва не затушив свечу, девушка вернулась обратно. Не смотря на поднятую вверх на всю длину руку, конец пледа полз далеко за ее спиной. Похоже, в него могли закутаться дюжина таких, как Криденс. А таких как Рейвен потребовалось бы и вовсе две дюжины. - Перестаралась, - ответила она на его немой вопрос, - зато можно брать в парк летом на пикники и валяться большой толпой. Забирайся.        Криденс снова не возражал. Доверху наполнив бокалы и захватив пару бутербродов с мясом и сыром, молодой человек осторожно улегся затылком ей на плечо, словно боясь, что она передумает. Не передумала, к его счастью. Плед был связан из толстой мягкой пряжи, которую явно перед вязанием смотали в один клубок из нескольких, чтобы нитка получилась толще. Молодой человек ощупал его длинными пальцами. Казалось, материал мог протечь сквозь руки, до того он был мягкий. Как он уже понял, здесь явно присутствовал пух ангорской козы. - И каково это? - наконец спросила Рейвен, когда юноша уже начал задремывать, отогрев под одеялом замерзшие пальцы ног. - Как ты видишь мир, когда становишься этим обскури? И видишь ли вообще? Для начала Криденсу пришлось немного помолчать, собираясь с мыслями. Потом пришлось подумать, а нужно ли это рассказывать вообще? Наконец, мысленно придя к заключению, что ничего уже плохого не случится, Криденс вздохнул, отпил жгучего напитка, и начал вспоминать все свои ощущения. - Знаешь, я начал осознавать себя в этой форме совсем недавно, - хрипло проговорил он и откашлялся, - поначалу я не понимал вообще ничего. Ты словно вырубаешься прямо там, где и стоял, а потом внезапно просыпаешься в своей постели. Или посреди улицы. Приятного было мало. Мне даже казалось, что я лунатик. В первый раз, когда я полностью ощутил, понял эту форму, мне показалось, что я окончательно сошел с ума. Когда находишься в форме обскури, - юноша перешел на взволнованный шепот, - ты начинаешь чувствовать все иначе. Будто все эмоции раньше были ненастоящими. Каким-то блеклыми. В форме обскури все становится намного острее. Превращаясь в эту форму, я словно становлюсь сгустком чувств и состояний. Ярость, боль, тоска, радость, все ощущается во много раз сильнее. И в обычной жизни у тебя чувства будто переплетены между собой, редко, когда чувство бывает без примесей, а в форме обскури они четкие, будто между каждым поставлены перегородки. - Юноша отпил еще и тут же ощутил сухость в горле, откашлялся и продолжил, - При этом ты ощущаешь их разом. Одновременно, но словно поодиночке, если можно так выразиться. Это странно, я знаю, - скомкано закончил он и поднял глаза вверх, силясь увидеть, что написано на лице у Рейвен. Глаза чиркнули лишь по потолку. Для большего не хватило обзора. - Да нет, - наконец глухо ответила девушка, - если бы я становилась такой штукой, то вряд ли могла бы вообще ответить что-то связное. Ну, а видишь ты как? Как обычный человек или каждой крупинкой?       Криденс улегся поудобнее и сосредоточился. Ну да, он видел. Только вот как видел, понять не мог. Он попытался вспомнить, каким в этой форме становится его взгляд. Вроде бы, всегда смотрит вперед, как человек. И в то же время может в любую секунду смотреть вообще из другой части. Не одновременно, из каждой части в свое время, как только того пожелает. Он попытался объяснить это девушке. Вышло еще более скомкано. К тому времени, как он закончил свой сбивчивый пересказ, ему уже стало так легко и уютно, что он не отказался бы просидеть так всю оставшуюся ночь, а то и несколько следующих. Плечо Рейвен, хоть и острое, было весьма удобным. И сейчас он совсем не возражал против раскрытия всех своих тайн. Кроме одной. - Твои сестры знали о том, что ты можешь становиться таким? - тихо спросила Рейвен и Криденс ощутил, как ее рука осторожно провела дорожку по его волосам. По спине тут же пробежали мурашки, удирая куда-то вниз. Это было очень приятно. До того приятно, что будь у него сейчас силы, он стал бы обскури и стек вниз, на пол. Интересно, а способен ли обскури смешиваться с водой? Надо будет проверить и это. Если он вообще утром вспомнит хоть о чем-нибудь. - Честити так никогда и не узнает, - с внезапной горечью ответил он, - а Модести узнала в последний день. Я до смерти ее напугал. - Сказав это, он понял, что Рейвен с удовольствием выслушает и другие его истории и продолжил, - Мы с Честити никогда не были особо близки. Наверное, мы просто были слишком разными. Она всем сердцем прониклась учениям нашей приемной матери и впитала их, словно губка. Для нее все это казалось правильным. Она, как и Мэри Лу, считала, что все волшебники должны быть истреблены. Как и она считала, что магия зло и грязь, да и вообще все люди от природы грязные и отмыться мы можем лишь беспрерывным воззванием к богу и покаянием в своих грехах. Я ненавидел это. Поначалу и мне казалось, что так правильно, что мир устроен именно так, потом эта скорлупа начала трескаться. С Модести все было по-другому. Она действительно была моей сестрой. Моей, но не Честити. Думаю, со временем мы бы вовсе перестали общаться. Я имею в виду меня и Честити, - пояснил он, - впрочем, я не знаю, что было бы, не случись то, что случилось. Все начало меняться с его появления, - сказал с отвращением Криденс и поежился, - не знаю, был ли он с самого начала Гриндевальдом или он напал на него после, но все дальнейшее было результатом его вмешательства, даже то, что я с тобой познакомился, - выдавил со смущением Криденс и залпом допил остатки. - Как может один человек притворяться другим? - спросила Рейвен, явно не заметив его смущения. Или не захотев заметить. - Оборотное зелье, - тут же пояснил юноша и с внезапной обрушившейся на него явностью понял, что они уже вдвоем лежат на диване и его голова покоится на плече у Рейвен. - Его принимают волшебники, когда хотят на время стать другими. Меняется все, голос, внешность, цвет глаз. Отличить не сможет никто, вернее только тот, кто близко знает человека. Его нужно выпить с частичкой того, в кого хочешь превратиться, - заметив удивленный взгляд девушки, молодой человек так же быстро добавил: - волосы или ногти. Рейвен сморщила носик. Криденс фыркнул. - Он искал обскура, только я до сих пор не понял, зачем он был ему нужен. У него в распоряжении сотни магов, многие из которых очень сильные. Очевидно, у него были какие-то планы. Гриндевальд не тот человек, который станет что-то делать просто так. Думаю, каждый его взгляд имеет свое значение и способен повлиять на что-то. Он опасен, - холодно закончил он и резко сел, - обещал даже, что уберет это, но Тина сказала, что такие шрамы уже ничто не способно убрать, только маскировочные чары, - юноша дотронулся рукой до спины и с отвращением передернул плечами. - Ненавижу себя. И эту гадость ненавижу. Я урод и останусь таким.       Рейвен так же выпрямилась, устремив на него шокированный взгляд. Внешне Криденс выглядел расслабленным, с ссутуленными плечами, и злым, одичавшим взглядом, но в каждой мышце чувствовалось напряжение, натянувшее каждую связку, как канат. - Ты что такое говоришь? - пораженно начала она, заставив юношу поднять глаза, - думаешь, шрамы делают тебя уродом? Или твое прошлое? Или еще одно существо, живущее в тебе? - взгляд Криденса метнулся по ее лицу и изменился, глаза подернулись молочно-белой дымкой - Никакой ты не урод, хватит говорить такую чепуху. С тобой случилось столько всего, а ты не растерял своей человечности, не стал чудовищем, не озлобился на мир. Ты потрясающий человек, иметь такого друга просто счастье. Ты добрый, открытый, чуткий. Не ищи в себе недостатки, у тебя их нет. Ищи достоинства. Ты ведь просто потрясающий, разве не заметил, как на тебя смотрят наши девчонки? Да стоит тебе войти, на них будто канистра с блестками падает, готовы вокруг тебя пляски устраивать! Ты... - Щеголяю вот таким на спине, - огрызнулся Криденс, не дав ей закончить и рывком стянул с себя рубашку через голову, ухватив ее у лопаток и обернулся. В глазах блестели злые слезы. - Думаешь, я не вижу твоего взгляда? Думаешь, не вижу, какие эмоции в тебе вызывают и мои руки? Ты ведь меня боишься. И жалеешь, а я жалости терпеть не могу, - Криденс и сам не знал, на что так разозлился, но в ее сторону не чувствовал ни грамма этой вырвавшейся злости. Объектом ее был он сам. - Зачем тогда поддержать стараешься?       Они сидели очень близко и он давно мог вскочить с места и начать ходить по комнате, но изо всех сил старался усидеть на месте, сам не зная для чего. Его внезапная вспышка шокировала и его самого, но останавливаться, когда кубарем летишь с горы уже поздновато. Остается только расслабиться и получать удовольствие. Или прикрыть голову, тут уж как повезет. - Да потому что мне и правда жаль, - выдавила из себя девушка и отвернулась, - если бы я тебя боялась, то не сидела бы рядом. Скорее всего вообще выставила бы или сдала в полицию. Мне не тебя жаль, а того, что с тобой произошло. Это же невыносимо! Такого вообще не должно быть в мире! Твоя мать - больная и злобная сволочь. Я даже представить не могу, в каком аду тебе приходилось жить, и мне жаль, что никто не вытащил тебя из него, пока не произошло всего этого. Я за руку тебя взять боюсь, потому что мне кажется, что тебе от этого больно становится! И сегодня тоже, мне показалось даже, что тебе больно от того, что я прикоснулась к твоей спине. Я не имела права этого делать, прошу за это прощения.        Криденс сидел, точно оглашенный, уставившись на свои руки, плотно стиснутые в кулаки. Вот оно что. Он опять повел себя как дурак и зря наговорил столько гадостей. Чертов виски. Или бурбон. Или что они там пили. - Вовсе не больно, - тихо ответил он спустя некоторое время и осмелился поднять глаза. Рейвен все так же сидела отвернувшись. - Просто к ним никто никогда не прикасался. В смысле, не прикасался к голой коже. Я и тебе не хотел этого показывать, считал это чем-то грязным и отвратительным. Думал, это вызовет у тебя отвращение. Я боялся чьего-то прикосновения к ним больше, чем стать обскури без возможности превратиться обратно в человека. - Изогнувшись, он взял Рейвен за руку и прижал ее ладонь в своей пояснице, к одному из небольших неровных шрамов. - Давай. Я хочу, чтобы ты это сделала. Мне кажется, что так я становлюсь сильнее. По-дурацки, да? - закончил он слабо улыбнувшись и снова уставился на свои руки.       Просидел он так довольно долго. Все мышцы в его теле словно задеревенели. Да и Рейвен не стремилась смещать куда-то руку. Только пару минут спустя, хотя в темноте время текло вообще по-странному, по одному ему ведомой траектории, сосредоточившись на дыхании он понял, почему. Ждет, когда он расслабится. Это легче сказать, чем сделать. Свеча уже почти оплыла. Затем, кое-как, толчками, он заставил свое тело выплеснуть напряжение в воздух. Стоило Рейвен провести вверх своими тонкими пальцами, как в животе у него что-то ухнуло и он снова впился ногтями в свою же ладонь. - Не обращай внимание, мне не больно, - сдавленно буркнул он и повел плечами, приглашая ее продолжить. - Зато мне больно, - услышал он за спиной и обернулся. В глазах Рейвен стояли слезы, она уже убрала руку. Ахнув, он схватил рубашку, валявшуюся комком у него в ногах и натянул ее, чудом не запутавшись в рукавах. Позже он понял, что натянул ее на левую сторону. Порывисто притянув девушку к себе, он сжал ее в медвежьих объятиях. Изнутри грызло чувство вины. Хотелось тоже сидеть и реветь, как маленький ребенок. Причина была простая - он не хотел, чтобы она хоть когда-то плакала и сам довел ее до слез. Как был идиотом, который не чувствует времени и места, таким и остался. Правда, он все бы отдал, чтобы вот так опуститься на подушки и уснуть, к тому же она явно не собиралась проливать у него на плече слезы. Но нельзя. Осторожно выпутавшись из рук Рейвен, оплетающих его поясницу, он легко коснулся губами ее волос и встал. - Прости, я слишком много вывалил на тебя за один раз, - пожелав спокойной ночи, он исчез в своей комнате, рухнув на нерасправленную постель прямо в одежде. Это был очень странный день. И он не знал, рад ли тому, что он закончился.