Сальери

Десять лет — когда нет времени смотреть в календарь, — можно и пропустить. Походя, утром причесываясь, отметить, что залысины стали как будто чуть больше. Или что жизнь успела сделать столько прыжков с переворотами, что уже и неясно — где небо, где земля, а где ты. Элтон Джон сидел в том же ресторане на десятом этаже, что и много лет назад. Сидел один — за пять лет отношения с Джоном стали чисто деловыми, и ему не всегда хотелось вспоминать подробности. Калейдоскопом — новые и новые люди. И отношения тоже. И песни. Он даже умудрился жениться — и сам все еще удивлялся этому факту. После того случая на крыше они с Фредди не то чтобы не общались. Но — и Элтон даже ежился от этого — из их встреч ушла вся теплота. Группа рассталась с Ридом через пару лет после «Рапсодии» — и, казалось бы, полюбовно. И общих точек, так сказать, соприкосновения стало еще меньше. Здороваться, обмениваться парой фраз — и не более того. Элтон покупал их альбомы. Будто бы тайком от самого себя. Те чувства, все то, что было, словно осталось за порогом, в том, прежнем десятилетии — и казалось теперь чем-то почти из детства. Детской влюбленностью и детской же завистью. Элтон был уверен, что повзрослел. Но однажды Ренат, ища что-то под кроватью, нашла за тумбочкой злополучную пластинку. — Не трогай! — Элтон дернулся так, будто пластинка была последним камушком, поддерживавшим плотину. И если этот камушек вытащить, все, что она держит, хлынет наружу. Ренат удивилась, пожала плечами и больше не спрашивала его об этом. О группе ходили всякие слухи. О Фредди тоже — о, он изменился. Еще как. Смешно, думалось Элтону: Фредди с Мэри расстались, а сам он вот, примерный семьянин. Ну… почти. Всякий раз эти слова в голове у него звучали все саркастичней. И с каждым днем смысл их брака становился все менее ему ясен. Что это было тогда? Одиночество? Любовь? Но хотя бы было, и на том спасибо. Элтон, забыв про еду, разглядывал город — как он изменился и где, и все новые здания, хоть им было уже и лет по десять, казались ему вчерашним приобретением города. Он давно не был тут — слишком много воспоминаний. К тому же здесь часто обедал Джон. И встречаться с ним за пределами офиса не хотелось. А на следующий день был «Лайв Эйд». И плотина дала течь. Элтон видел, как их принимали. Все слухи про распад группы рассыпались, тихо и незаметно. Вместе со всем тем, что Элтон успел нагородить у себя в душе, вместе со всей плотиной. И пластинка за тумбочкой не помогла. Но теперь это было по-другому. Будто к зависти вдруг примешалась радость, и они огорошили Элтона так, что, когда ребята вернулись за кулисы под овации, он поймал Фредди за руку и, улыбнувшись, выдохнул: — Вы… вы, ублюдки. Вы украли шоу! Фредди улыбнулся в ответ. Не прикрывая рта. А потом будто прорвало другую плотину — и они все вместе вышли оттуда. Будто и не было лет охлаждения и невидимой стенки между ними. И тогда Элтон решился. На улице Фредди стал искать зажигалку, не нашел ее — и Элтон почти машинально протянул ему свою. Храбрости у Элтона теперь, казалось ему, хватило бы на десятерых. — Я должен спросить, — начал он осторожно. — Ты… ты не злишься на меня? Фредди поднял брови. — М-м? — С тех пор. — Нет. Элтон посмотрел на него. Странно посмотрел. Как на совершенно чужого человека. — Но мне казалось, мы в ссоре. Фредди вздохнул. — Я уже тогда на тебя не злился. Повисло неловкое молчание. — Ну, тогда… — Элтон протянул ему руку. — Нам лучше дружить, верно? Фредди рассмеялся. Как будто с облегчением. — Верно. И они снова стали дружить. Элтон все чаще бывал у него, когда выдавалась возможность. Так прошло почти два года. Фредди рассказал ему, пожалуй, одному из первых о своей болезни. Несколько дней Элтон ходил сам не свой, словно приговоренный. Заново для себя выводя жутковатую истину: что ни положи на весы, смерть перевесит. Одно время он хотел рассказать Фредди обо всем: о зависти, о пластинке, о том, каким, в сущности, глупым ребенком он был тогда. О том, как и почему стал пить и как пытался бросить — будто это могло что-то решить. Но не теперь. Смерть перевесила все. И другого исхода быть не могло — а времени оставалось все меньше. А ведь он хотел умереть когда-то, думал Элтон. И сам бы теперь потряс себя-прежнего за шиворот над бездной тогда. А может быть, даже и расквасил бы физиономию. Навестив Фредди очередной раз, он ехал домой совершенно опустошенный, отбиваясь от мерзких предчувствий, от того невыносимого ощущения, когда человек утекает у тебя сквозь пальцы. Но все, что ты можешь сделать, — немного повеселить его, почти слепого, и поправить подушки. Мерзкая, отчаянная беспомощность. И ожидание. Рождество вышло безрадостным, отравленным и дождливым. Никого, кроме Берни, он не звал. Посидели молча, посмотрели телевизор, поздравили друг друга. И, конечно, не пили. — Да, вот что, — сказал Топпин под конец, немного замявшись. — Тебе просили… передать. Фредди просил. Ну, еще, ну… тогда. Прости, я сразу не решился. Он на время спустился в прихожую и вернулся с каким-то свертком. Элтон развернул сверток — это оказалась картина. Скотта Тьюка, Элтону он долгое время нравился. С подписью — «Шерон, душа моя, тебе понравится. Люблю, целую, Мелина». Элтон осторожно отложил ее на закрытый рояль и старался не смотреть в ту сторону, пока Берни не ушел. В тот самый день он наконец отважился. Достал из-за тумбочки пластинку с «Рапсодией», почти белую от пыли, бережно протер собственным платком. Поставил на проигрыватель. И, пожалуй, в первый раз с начала года сорвался и пил. И плакал.