Сальери

— Я никогда так не напишу, — в который раз за вечер повторил Элтон. Рид в который же раз закатил глаза, тяжело вздохнул и аккуратно поцеловал его в шею. Никакой реакции. С очередным тяжелым вздохом Джон нехотя слез с кровати и стал одеваться. — Конечно, не напишешь. — Он отыскал на полу галстук и с остервенением принялся его завязывать, не глядя в зеркало. — Ты — это ты. У тебя другой стиль и своя ниша, и пора бы уже перестать страдать по этому по… — Нет, не в этом смысле, — Элтон обернулся к нему, и Рид застыл на секунду: столько искреннего страха было у него глазах. — Вот так. Так, — он обрисовал руками что-то огромное. — Напишешь по-другому, — буркнул Джон и, даже не обернувшись к Элтону, бросил от дверей: — До вечера. Помни про репетиции. Разведка в стане врагов, вернее «конкурентов», проходила почти отлично: Элтон стал вести себя умнее (война — значит война), осторожно подбираться к ним. Ближе, ближе — и вот он уже вместе с ними играет в эту дурацкую игру в слова или пьет на террасе, слушает концертные байки и травит их сам. Элтон не учел одного: внедрение иногда может обернуться против тебя. Так он и сам не заметил, как всего за месяц по-своему к ним привязался. И они, к его ужасу, и впрямь оказались лучше, чем он думал… Понимал ли всю его сложную стратегию Фредди? Наверное. Вполне возможно, что и догадался, отчего Элтон стал так к ним тяготеть. Потому что одним вечером в общей компании, заметив, как Элтон вздыхает, глядя на их с Джоном общение, Фредди, приобняв Элтона за талию, отвел его в сторонку и сказал: — Вот что, душа моя, давай разберемся, раз и навсегда. К твоей… подружке-менеджеру у меня исключительно деловой интерес. Так что расслабь булки. Нам лучше дружить. Так? — Так, — кивнул Элтон, набравшись храбрости и глядя ему прямо в глаза. Фредди вдруг улыбнулся, совершенно беззлобно и не прикрывая рукой рот, и Элтон замялся — он уже успел заметить, что рот его …«конкурент» не прикрывает только среди близких друзей (читай, среди группы и со своей девушкой). Что ж, он теперь считает другом и его?.. И почему-то искренне обрадовался этому. Но потом была эта пластинка. Сколько раз он прослушал «Рапсодию», Элтон сказать не мог — словно погрузился в транс на несколько дней. И что было делать теперь. Откусить себе пальцы? Вытолкнуть из окна рояль? Ведь он не сможет ТАК.Не лучше, не хуже, а ТАК. Когда-то давно ему уже перехватывало дыхание и желание что-то делать такими мыслями — ведь как можно еще, если уже есть ТАК. Но, казалось, те мысли отступили под натиском полных залов, фанатов и альбомов. Казалось. Элтон, как во сне, снял пластинку с проигрывателя, взял ее в руки. И что было силы швырнул о стену. Пластинка не разбилась. Только стремительно проскользнула по стене за тумбочку. Элтон обессиленно опустился на кровать. «Ничего-то ты не можешь, — радостно отплясывала какая-то часть его существа. — Даже пластинку их разбить». Как будто от судьбы одной пластинки кому-то из них станет хуже. Впрочем, дела и у них шли не слишком радужно — было дело, еще до «Рапсодии», гитарист их чем-то заболел и тур по Америке спешно свернули. Друзья работали дальше — но, говорят, отказывались от мысли даже для записи альбома заменить гитариста на другого. Элтону меланхолично и отстраненно подумалось — а случись что с ним, кто-нибудь стал бы волноваться? Джон стал бы? Любит ли он его еще? Элтон прилег на кровать, сложил руки на груди. Интересно было бы сказать всем, что умер, а самому спрятаться, как в детстве мечталось, стоило поссориться с мамой. Чтобы посмотреть, что о тебе думают, когда тебя рядом нет. Он даже не дышал почти минуту, потом закашлялся. И со вздохом пошел к роялю, репетировать. Жизнь, хотел он того или нет, продолжалась. И «конкуренты» — о, как ему уже надоело это слово — тоже не останавливались. — Ты знаешь, он ведь пытался покончить с собой, — заметил Фредди как-то после очередной встречи с Элтоном за кулисами. — Я вижу, таки не преуспел, — фыркнул Роджер. Они стояли в курилке вдвоем. Фредди так и подмывало рассказывать про их общего «брата по менеджеру», но ни Джон, ни Брайан точно не одобрили бы — все-таки личное. А вот с Роджером вполне можно было поделиться. Хранить секреты он умел. А еще обладал чудесным и очень приземленным взглядом со стороны, проверкой для реальности. — Ну вот, как видишь, — пожал плечами Фредди. — И ведь знаешь как? Газа надышаться хотел. Друг его пришел, и… — Героически спас, чем заслужил поцелуй? — Роджер изобразил некое подобие прокуренной диснеевской принцессы. — Да вот нет, некрасиво заржал. Этот… бедняга головой в духовку засунулся. И подушечку себе подложил. Включил газ на минимум и открыл окна… Роджер расхохотался. — НУ вот, а я о чем, — ухмыльнулся Фредди. — Фред, честно, — отсмеявшись и прижав ладонь к груди, заметил Роджер, — нелепый он какой-то… И вечно к тебе лезет. — Мне его жаль, — отрешенно глядя перед собой, откликнулся Фредди. — Не знаю, почему. Не знаю, за что. Я как будто вижу что-то хорошее… но сломанное — помнишь ту музыкальную шкатулку, как мы ее выкинули. — Потому что чинить там было нечего! — Роджер потушил сигарету о подошву. — Это ты, сердобол, все носился с ней, ах искусство, ах восемнадцатый век! А с ней все было уже. В-с-ё! Кранты. Конец. Коньки откинуты.И… я ведь знаю тебя, Фредди. Ты очень здраво мыслишь. Если захочешь. Так вот мой тебе совет. Не трать себя на эту… хех… шкатулку. Не стоит она того. И Роджер пошел на сцену. А Фредди, не докурив сигарету, остался еще постоять. О чем он думал, можно было только догадываться. Год подходил к концу. Элтон не хотел вспоминать, почему и после чего он выпил полбанки валиума. «Усталость… Стресс… Ничего не хотелось», — говорил он потом психологу. — Ты молодец, — продолжал иногда звучать в голове голос Джона, как в тот разнесчастный день. — А они гении. Одна фраза. Брошенная просто так, как будто о погоде. О чем говорили тогда?.. О новом альбоме? Или снова о том, что его и этих… «конкурентов» сравнивать все еще нельзя? И Джон сказал это. Просто сказал. — Кто я?! — не выдержал Элтон. — Ты хороший, крепкий исполнитель и автор, — Джон улыбался, когда говорил это. — Но эти ребята… Я чую там золотую жилу, вот увидишь. О чем они говорили после, Элтон вспомнить не мог. Последнее, что он помнил тогда — валиум. И то, как, отчасти испугавшись, пошел и объявил о своем поступке гостям вечеринки… Много чего он успел передумать до таблеток. Даже не до них — до той фразы Джона. А до нее было не менее невыносимо. «Нам лучше дружить» — и Элтон решил дружить. В конце концов, с ними было весело и непривычно. — Мы по-разному расширяем сознание. Вот, например, странная картина, Фредди на нее так насмотрелся, что песню написал, — ухмыляясь, пояснял как-то раз смазливый барабанщик, указывая на странную картину в альбоме. Элтону она не понравилась, уж очень тревожная была. Но он улыбнулся и покивал. Потому, что, кажется, Фредди начинал ему нравиться. И не только как друг. И мыслям этим он почему-то не противился, когда они, вровень с приступами стыда — а как же Джон? — кругами ходили в голове, словно протаптывая дорожки, прокладывая рельсы, намечая маршрут. Элтон был уже на грани здороваться с этими мыслями. О, зависть! Привет, давно не виделись. Ре-е-евность, милая, заходи. Любовь? И ты с ними? Ну что ж, раз уж ты проходила мимо… Любовь тут была вообще не к месту. Но в какой-то момент Элтон с удивлением понял, что она давно уже тут — сидит в углу его вконец усталого ума. И ждет. И стало странно. И страшно. Еще страшнее. Элтон иногда заглядывал под тумбочку — пластинка «Рапсодии», казалось ему, навсегда осталась, поблескивая на свету фонарика, там, в глухом углу. Как и его зависть. Один раз он чуть дольше, чем надо, подержал Фредди за руку — даже не за руку, за браслет на ней, за эту серебряную змею с блестящими глазками, не осмелившись дотронуться до кожи. Сказал, смущаясь, что браслет очень… интересный. — Спасибо, — Фредди убрал руку, покрутил браслет, улыбнулся. «И что дальше. Что дальше? Дальше мучиться, представляя себе, как оно могло бы быть? Или все же осмелиться?..» Прикасаться хотелось, до боли хотелось. Не хотелось показывать радости от любого похлопывания по плечу. Хотелось рассматривать, изучать, снимать, расстегивать. Да хотя бы снять этот браслет и притянуть запястье к губам. О, каким жалким он опять себя чувствовал — и какое странное удовлетворение приходило с этим чувством. Элтон не заметил, когда одеколон Фредди перестал его раздражать, и наоборот: он словно принюхивался каждый раз на новой вечеринке — и радовался, ощущая знакомые нотки. Он привык — даже не привык, подсел, как на наркотик. На общие дела и вечеринки, на его, Фредди, присутствие. Дружба явно не выходила. Или же, наоборот, выходила — но из-под контроля. Осознать эту любовь самому казалось едва ли не сложнее, чем признаться в ней Фредди. А в один прекрасный день Фредди быстро расставил все по своим местам. Как-то раз в пылу очередной вечеринки они оказались достаточно близко — и Элтон, храбрый от текилы и виски друг за другом, перестав сопротивляться ощущениям, поцеловал его. Чтобы доли секунды спустя оказаться на полу с разбитым носом. — Но… но ты же… Ты же тоже… — выдохнул он, зажимая нос рукой. Фредди досадливо вытер рот рукавом и потряс рукой, которой только что почти отправил друга в нокаут. — И что с того?! Я непонятно выразился? Друзья. И не более того. «Будто так чувства могли куда-то деться», — думал Элтон потом. Могли. О, запросто могли. Сквозь них раз за разом продолжала пробиваться бесконечная горечь, как похмелье после хорошей вечеринки, — вместе с песнями «конкурентов», вместе с голосом Фредди, с их дерзостью — да есть ли хоть что-то из жанров, во что они не влезли?! Горечь прожигала все лучшие чувства насквозь, как кислота, и Элтон снова оказывался на другом конце этих уже надоевших качелей. А потом все повторялось снова — и ему казалось, он сойдет с ума. Однажды, устав от того, что творилось у него в голове, он раздобыл какие-то таблетки. И собирался попробовать их. Но вместо этого, зажав крохотный сверток в кулаке до побеления пальцев, он подошел к столу, где Фредди секунду назад оставил свой бокал с шампанским. И какое-то время, как заколдованный, стоял над этим бокалом. Шутка ли, ведь вот прямо сейчас он может взять и высыпать эти таблетки в бокал. Для передоза здесь более чем хватит, а уж с алкоголем… Время будто замедлилось. Элтону живо представилось, как …«конкурента» увезут на скорой помощи. И — вполне возможно — не откачают. Но ведь это обычное дело: рокеры — таблетки, выпивка, передозировки. Он чуть разжал ладонь и посмотрел на таблетки. Как же занятно, право слово, одно движение — одна человеческая жизнь. Совершенно конкретная жизнь. И все прекратится. И эти качели. И музыка. И… Тут Элтона толкнули — кто-то из гостей, просто, нечаянно, походя. И он словно очнулся — и испугался собственных мыслей. Все еще сжимая таблетки в руке, кинулся в туалет и спустил их унитаз. И долго, долго мыл руки. Будто пытался отмыть заодно и мысли. И так же смотрел он на валиум — но уже теперь в своей руке и стоя над своим шампанским. Смотрел всего лишь в прошлом месяце. И решился. — Ну, теперь и домой можно, — изрекла тогда бабушка Элтона — дернуло же его позвать на вечеринку родственников. Желудок ему промыли ещё дома. Из больницы потом отпустили быстро, приписали к врачу и обязали посещать его, кажется, два раза в неделю. Одно немного радовало Элтона: Рид с трудом скрывал беспокойство. Сейчас его не волновало, из-за чего именно Джон беспокоился — из-за неустоек и прочего или просто за него самого. Элтону казалось: он сдвинул гору. С Фредди они увиделись вскоре после этого. Как всегда, тот был со всей группой и со своей девушкой. Снова вечеринка, ресторан, высоко — и снова видно город. Фредди сдержанно поздоровался. — Ну как ты? — Неплохо. Вот, снова работаю. Фредди улыбнулся. Кивнул. Позвал его с собой на крышу. — Пойдем, надо поговорить. А едва оказавшись на крыше, спокойно и методично взял Элтона за воротник пиджака, и, подтащив его к краю ограждения, с силой наклонил вниз: одно движение — и сорвешься. Перед глазами скользнула и поплыла дорога, огни, деревья, все — с привкусом нечеловеческого страха: а ведь он может. Вполне может. — Ну что, охота жить? Охота? — донеслось до него, как с того света. Потом его дернули обратно, позволив медленно сползти кулем на гравийное покрытие крыши и остаться так сидеть. Фредди наклонился и посмотрел на него, — не глаза, провалы в черепе, — и в тот момент Элтону на секунду стало еще страшнее. А потом — чудовищно жаль себя. — Не хочешь ты умирать, вот что, — Фредди вздохнул и взъерошил себе волосы …или схватился за голову?.. — Ты хочешь жить. Но не так. А как — не знаешь. Но только чтобы не так. Любви хочешь. Это нормально. Ненормально вот такое вытворять, вот что. Элтона трясло — и будто ни одной целой мысли не осталось в голове. Но все, что было в сухом остатке, все, что, кажется, залечилось дружбой и чувствами, — все вдруг откатилось к ночи, когда он стоял над бокалом Фредди и думал, всыпать ли туда таблетки. И разом выплеснулось вместе со словами: — Я тебя ненавижу! — Отлично, — Фредди отряхнул пиджак. — На этом тему предлагаю считать закрытой. Потом развернулся и, ни разу не обернувшись, направился к выходу с крыши. Надеялся ли Элтон, что он вдруг вернется, когда сверлил взглядом его спину, а потом и чернеющий квадрат лестницы, — возможно. Морок отступил, и внутри, где-то в районе желудка или все-таки сердца, очень тоскливо заныло. Больше с Фредди они в тот год не встречались.