Не рви цветов

      Удивились, наверное, адепты, сторожившие ночью пленников, когда глава ордена лично явился, проделав такой долгий путь ночью на мече, и приказал полуживого главу Цзян вылечить и доставить в Безночный Город. Вэнь Чжао, командовавший отрядом, во время разговора с отцом аж зубами скрипел, а после его отлёта обратно сломал пленнику руку ногою. В трёх местах. Но соответствующие распоряжения отдал.       Вэнь Жохань и сам не знал, зачем ему шляться в ночи по резиденциям поверженных орденов, но отказывать себе в желаемом не привык. Разве что спать теперь хотелось, но разве это проблема для такого могущественного заклинателя, как он? Ещё мешало заниматься делами лёгкое волнение за жизнь и здоровье Цзян Фэнмяня, но оно скорее просто бесило: ну с чего бы ему волноваться абы за кого? Хотя за здоровье он даже особо не волновался, вернее, волновался, но быстро перестал. Подумал просто, что никогда не был брезглив и не считал увечья вредом красоте, и отпустило. Осталась только жизнь, вернее, её наличие. Правда, если подумать, смерть тоже никак ничему не вредила… но трупы — это скучно.       Такие мысли немного помогали Вэнь Жоханю понимать, что он не влюбился и не что-то там ещё подобное, и не беспокоиться о собственном душевном здоровье и о выполнении планов. Иногда всё равно казалось, что что-то здесь не так, но такое тоже быстро проходило. Особенно если подумать о покойной жене.       В любом случае, Вэнь Жохань привык всегда достигать того, чего хотел, и отказываться от этой привычки не собирался. Даже если сам себе в этом немного мешал.       Отряд Вэнь Чжао прибыл в Безночный Город вечером, в сумерках. Вэнь Жохань в это время шлялся по резиденции без особой цели, так как все дела в этот день он каким-то образом, сам тому удивляясь, уже успел переделать, и скучал, и поэтому прибытию сына очень обрадовался. Это, конечно, не помешало ему долго его отчитывать за упущенного Цзян Чэна и излишне распущенных адептов, но в целом он был доволен. Потом только пошёл проверить, как были выполнены его распоряжения насчёт Цзян Фэнмяня.       А тот, едва живой, бледнее собственной постели, с почти серым лицом, до сих пор ни разу не приходивший в сознание, показался Вэнь Жоханю даже красивее, чем он его помнил. Но странно, недавно же в последний раз виделись… Подумалось даже, что неплохо бы его так и оставить, раз уж эта безжизненная бледность его так красит. Но трупы — это всё же слишком скучно, и поэтому Вэнь Жохань порадовался лишь, что не прогадал.       Главу низверженного ордена подлатали на месте и решили, что так сойдёт. Чтобы не продолжать скучать, Жохань решил сам отдать соответствующие распоряжения целителям, вернее, просто отловить первого же попавшегося и проинструктировать. Ещё хотелось спросить сына, с чего это он вдруг очень захотел следующей уничтожить именно Пристань Лотоса, но это можно было сделать и потом. К тому же, А-Чжао всегда Фэнмяня недолюбливал, может, решил, что уже можно выпустить свой гнев наружу… разве что было не очень понятно, с чего бы ему так к Фэнмяню относиться, но это уж точно дело десятое. Может, просто как-то раз при встрече поссорились. Фэнмянь же часто позволял себе делать замечания адептам его ордена, в том числе и А-Чжао.       В лазарете Вэнь Жоханю первым встретился целитель Су, довольно посредственный в своём деле и немного ленивый. Он пил чай, спрятавшись в уголке от Вэнь Цин, и сильно занятым не казался. Жохань неодобрительно покачал головой и даже не стал его приветствовать, просто приказал прекратить прохлаждаться и идти заботиться о раненных. Остальных гонять не пришлось, они были заняты и так — днём вернулся отряд с границ владений ордена Цинхэ Не. Но Жохань не стал выискивать человека посвободнее, а сразу на правах главы ордена направился к племяннице.       (Безусловно, совсем не потому, что она лучшая из лучших. Просто потолстела немного, ей полезно будет побегать.)       Вэнь Цин, безусловно, покивала, поулыбалась и согласилась, сказала, что всё сделает ради того, чтобы столь важный пленник как можно скорее поднялся на ноги. С очень-очень ехидной улыбочкой, но что ей ещё оставалось. И только бы попробовала другими раненными отговориться. А вот красноречивые взгляды Вэнь Жоханя давно уже не смущали, с рождения так примерно. Он сразу сказал ей, что так сильно стараться не обязательно, полежать Цзян может ещё сколько угодно, хоть до самой смерти, главное, чтобы в сознании был. Все остальные, слышавшие разговор, стали отводить глаза ещё старательнее, но это уж тем более никого не волновало.       Выходя, Вэнь Жохань услышал, как девушка тяжело вздохнула и с размаху треснула себя по лбу. Даже того, что он ещё был близко, не постеснялась.       Что ж, за это он её и любил, такую. За то, что на него так сильно похожа, хоть и очень дальняя, на самом деле, родственница.       Потом он снова заглянул посмотреть на Цзян Фэнмяня. Просто полюбоваться. Почему бы и нет. Ведь он, даже израненный, с обезображенным болью и кровоподтёками лицом, походил скорее на статую совершенного божества, чем на человека. Всё равно. Да, возможно, божества низвергнутого, да, возможно, божества забытого, чьи храмы медленно осыпаются, обтачиваются ветром, а дорожки к ним заросли высокими травами, а статуи в них уложены спать заботливым временем. Но это ведь ничего не меняет, правда? Особенно красоты, над ней уж точно не властвует ни одна вечность.       Вэнь Жохань подошёл поближе, провёл пальцами по скуле, обвёл подбородок. Поймав себя на таких мыслях, он совершенно не удивился. Фэнмянь всегда был красив, он был, пожалуй, самым красивым из встретившихся Жоханю в жизни мужчин, а то и вообще всех людей, и это было глупо отрицать. Это было единственное, чем он, безумно влюблённый, но очень застенчивый и тихий юноша, смог вызвать его интерес далёкие годы тому назад, и с тех пор умудрился сохранить и свою красоту, и свою совершенно бессмысленную и глупую, но иногда всё же полезную любовь. Цзян Фэнмянь всегда ассоциировался с нежным цветком, радующим глаз когда и как угодно и вселяющим в душу блаженство и спокойствие одним своим видом. Отчасти, конечно, из-за символа своего ордена, а отчасти он и сам был такой: красивый, очень ласковый, вечно с приятной тёплой улыбкой, очень тихий, ничуть не капризный, очень аккуратный и молчаливый, из тех людей, с которыми приятно молчать.       И весь целиком достался одному Вэнь Жоханю. Может, и правда расточительно разбрасываться такими людьми без особой надобности? Он ведь даже проблем доставить не способен. Даже сейчас, оставшись один, без всего, униженный и поломанный снаружи и изнутри, всё равно не будет способен, он не сможет настолько возненавидеть, он ведь всё ещё любит. У него что хочешь отнимай, что угодно с ним делай — он любит. Жохань у него уже и его самого, кажется, отнял, и ничего, он всё ещё любит. Он даже уйти нормально не смог, он даже уйти хоть как-то не мог, он впервые в жизни попытался сманипулировать любовником, и это даже не было неприятно, это было смешно, ведь они оба знали, что он надолго уйти не сможет. Вот он и не смог, хоть и не так, как хотел не смочь. Не смог даже лучшим образом — теперь точно не будет пытаться по-новому. Орден Цишань Вэнь хорошо умеет наказывать, не правда ли?       Орден Цишань Вэнь хорошо умеет наказывать — Вэнь Жохань улыбнулся нежно-нежно и поцеловал безжизненное лицо в горячий лоб. В кончик носа, в мягкие губы лёгким касанием, погладил по голове. Орден Цишань Вэнь хорошо умеет наказывать, орден Цишань Вэнь хорошо умеет награждать, а один маленький бледный цветок заслужил и солнца, и луны, и камня, и воды, и всего-всего-всего — в полной мере, столько, сколько получится, столько даже, сколько не получается.       Радостный, почти счастливый, Вэнь Жохань ещё раз покрыл поцелуями всё лицо, улыбнулся и вышел из покоев пленника.       Вэнь Цин ругалась на чём свет стоит так долго, что даже слуги-мальчишки из дальних палат успели сбежаться послушать. Даже такими словами, которых девушкам её возраста и статуса (да и вообще любым девушкам) в жизни и слышать не следовало. Даже на Вэнь Жоханя, что для любого другого члена ордена и даже клана было бы гарантированным самоубийством. Целители и пациенты очень сочувственно на неё смотрели, но девушка не сомневалась, что кто-нибудь всё равно чуть попозже пойдёт донесёт. Особенно Вэнь Чжао, зачем-то вставший в дверях. Позади скучающе маячил Вэнь Чжулю, тоже явно не понимая, зачем ходить под охраной даже в лазарет в самом сердце резиденции. Может, попросить тогда Чжулю его отвлечь? А то правда донесёт ведь, ещё и приукрасить не забудет. Вэнь Чжао посмотрел на неё со странным выражением на лице, встретился с ней взглядом, и взгляд этот девушке не понравился. Было в нём что-то тёмное, обозлённое и очень болезненное. Даже ругаться перехотелось, стало немножечко страшно. Вэнь Цин отвела взгляд, посмотрела в окно, нервно теребя край пояса, а когда решилась вновь посмотреть на Вэнь Чжао, оказалось, что он уже ушёл. Точно донесёт? …А и ну его. Лишние нотации можно и потерпеть.       — Ладно, работаем, — сообщила она наконец отвлёкшимся всем.       — Но…       — Вечером пойду, — махнула она рукой.       — Но ведь уже вечер, — укоризненно сообщила пожилая помощница.       Уже вечер, а она и не заметила? Ничего, бывает.       — Значит, попозже.       Вэнь Цин уже знала, что дядя пошёл отнюдь не в свои покои. По лицу поняла. По жестам. Интуитивно. По опыту. И ругаться, тем более, за его спиной — это одно, а вот беспокоить в такие моменты — совсем другое. Пусть он и не собирается признаваться в этом даже самому себе.       — Но…       — Нечего, — отрезала она. — Работаем.       К самой Вэнь Цин дядя всегда относился с некоторой теплотой, если к его поведению вообще было применимо такое понятие. Ей прощалось почти всё, даже больше, чем родным сыновьям главы ордена, она, сколько себя помнила, всегда называлась его племянницей, хотя уже и сама плохо помнила, какими именно переплетениями родства с Вэнь Жоханем были связаны её рано умершие родители — настолько оно было дальним. Она могла не бояться как минимум за свою жизнь, здоровье и брата, давая дяде не очень приятные советы или проявляя не слишком подходящую для его одобрения инициативу, она могла отчитывать его сыновей и часто была им в этом поддерживаема, она всегда была очень близка к нему и часто являлась предметом его огромной гордости. Поэтому она уже успела выучить, что в тех вопросах, ответ на которые дядя может сформулировать, он, разумеется, строг, но справедлив. Например, если Вэнь Чжао донесёт о её ругани, то получит она только за неподобающие выражения, а не за смысл, который они несли. А вот если помешать ему думать, к примеру, о Цзян Фэнмяне, если попытаться заставить его понять, чего именно он на самом деле хочет, если вербализовать те мановения его души, о которых он сам даже не догадывается, можно… сильно испортить любую ситуацию. Тоже неозвученно, так, что любому постороннему взгляду наличие ссоры даже не будет заметно, но для неё и её положения это будет на самом деле просто кошмарно.       И у неё в кои-то веки будут реальные проблемы. А так как и несчастный Цзян Фэнмянь сейчас полностью в дядиной власти, то и у него тоже будут… куда более реальные.       Не то чтобы Вэнь Цин было его жалко, но это всё-таки немного напрягало. Мало ли. А то вдруг ещё дядя после смерти Цзян Фэнмяня…       Но да, Вэнь Цин было его жалко.