Опьяненные

Сто грамм темного рома, плескавшегося в рюмке вместе с осколками льда, приносили ничтожную пользу. Адиль опустошал алкоголь без каких-либо эмоций и чувств, словно пил пресную воду. Бутыль уже на четверть была прозрачна из-за стеклянного материала, а за другой порцией идти не хотелось. Адиль чувствовал нарастающее опьянение в своем организме: холодный пот стекал по коже, перед глазами частенько мылился обзор. Симптомы намекали на длительную передышку, но самолюбие не позволяло показать это кому-либо на людях, пусть их в такой поздний час не было много. Еще одна рюмка осушена, и вновь наступило то самое чувство феерии. Ром блаженно прожигал глотку, будто Жалелов потреблял не алкоголь, а раскаленную лаву с вулкана Везувия. Во рту не выветривался горьковатый вкус корицы с ярко-выраженным фруктовым ароматом и ноткой мускатного ореха. И какая радость, что клубное помещение уже наполнилось этой комбинацией пряностей. Сквозь размытый обзор Скриптонит смотрел на него, выплавляя невидимую дыру огненным шаром. Подтянутое тело молодого музыканта колыхалось так же, как и одинокий терновник на лугу, подчиняясь забаве ветра; успевало поддаваться в такт играемой музыки, а лоскуты свободной рубашки веером следовали за движениями своего хозяина. Изгибы изящных рук с чуть набухшими лазурными нитями под атласной кожей бешено раскидывались по материи воздуха. Пальцы, переплетаясь между собой, краснели от некоторого напряжения и уязвимой зябкости. Видно, что T-Fest танцевал под воздействием уже прилично выпитого алкоголя, и его движения — желанный порыв души, когда воспламенялись неутолимая жажда свободы, полнота действия, требование чего-то нового, необычного. Химическая реакция высокоградусного эликсира — это лишь примесь, добавка к тем чувствам, что испытывал сейчас Кирилл. Адиля же, напротив, мало интересовало внутреннее состояние друга, но его внешний вид невероятно быстро останавливал активное внимание. Жалелову казалось, что друг периодически ответно зацикливал на нем взгляд мутных глаз и смотрел прямо на его лицо, правда не молчаливо: с каким-то загадочным вопросом или, возможно, презрением, недовольством от ситуации. Вздернутые, узкой полосой высеченные брови, рот, растекшийся по лицу глупой, немного лисьей ухмылкой, оттянутая назад голова и после открытая шея с выделяющимися на ней острыми, как орлиные перья, косточками — все это завораживало и в то же время пугало Адиля, из-за чего он осязал неприятную и колючую дрожь по всему телу. Каждый раз, когда Незборецкий глядел на приятеля именно таким болезненным взглядом, он чувствовал, как багровели его ощетиненные скулы, как неестественно стучало сердце, как закипала алая жидкость в сосудах и желала пролиться ручьем сквозь тонкую оболочку.

Каждый день — праздник. Она говорит, что мой взгляд ее дразнит.

Ритм музыки ускорялся, и Незборецкий ускорялся вместе с ним. Его тело начало извиваться подобно зачарованной гипнозом кобре, и Скриптонит, вероятно, различил, несмотря на шум мелодии и пьяный лепет рядом сидящих людей, хруст позвонков и сухожилий утонченных ног. Плавными, но четкими движениями Кирилл скользил то по белым, то по черным квадратам плитки, из которой состояли половицы помещения. Неожиданно с его плеч слетела рубашка, что уже давно стремилась покинуть разогретое тело. Тряпье кинулось в сторону Адиля и на несколько секунд затмило собой ему обзор. Жалелов прибрал прилетевшую к нему вещь, неумело сложил и притянул к своей груди: он точно знал, что сегодня друг ее больше не наденет. «Как же этот сученок все-таки пиздат», — подумал мужчина, когда поднес рубашку ближе к своему лицу, незаметно для окружения и для того, кому принадлежал данный элемент одежды. От рубашки, пропитанной потом, отдавало чем-то теплым, огненным, с уязвимой долей этилового спирта, который, к тому же, смешался с запахом мужских духов — таких же жгучих, как сок свежего имбиря. В этом весь T-Fest. Запах привел Адиля в состояние усиленной и необъяснимой эйфории, будто бы это тряпье когда-то проварилось в котле с сильным наркотим, и первой жертвой этой мешанины стал ничего не подозревающий мужчина, который теперь до последнего хруста сжатых в кулак пальцев сдерживал себя при остром желании выбежать из бара на улицу, ударившись о натиск злого осеннего ветра, вытащить откуда-либо помятую сигарету и блаженно пропустить в свои легкие ядовитый дым. Адиль не понимал, почему его так тянуло к этому человеку. Хотелось по-искусному дерзко, словно когтями разъяренного монстра, коснуться пальцами той самой шеи с орлиными выступами, потом спуститься ниже к плечу, где уже образовалось бледно-розовое пятно от подступившей к коже крови: он тоже смущен.

I got 99 problems, Но под всем этим огнем, нет я не плавлюсь.

Скриптонит убрал от себя рубашку, с такой же небрежностью скомкал и положил на барную стойку, предупреждая бармена какое-то время посторожить ее. Тяжелыми, но уверенными шагами мужчина направился прямо в центр обширной танцевальной площадки; направился именно туда, где по-прежнему развязно и нецеремонно исполнял свой танец Кирилл. За это время количество народа на танцполе увеличилось за счет остальной молодежи, которая еще при входе в клуб прониклась атмосферой ночной жизни. Даже T-Fest на их фоне стал ничем не примечательной фигурой, и так думали все, кроме Адиля, который чувствовал полное насыщение, но не от излишества алкоголя, а от блаженного избытка смелости и решимости в своем внутреннем механизме. Мужчина, дошедший до своего друга, без всяких ненужных и пустых разговоров принялся следовать за чужими движениями. В отличие от него, Жалелов не обладал столь пластичными свойствами тела, поэтому даже при точном копировании одинаковых жестов, издаваемых его компаньоном, на деле у него выходило все очень коряво, «по-деревянному» туго. Но на это абсолютно плевать, когда жертва его душевных терзаний стояла прямо перед ним, дикой кошкой изгибалась вокруг, растопыривала хрупкие и цепкие, как лоза вьющейся розы, пальцы, а временами, проникшись удовольствием от танца, заслоняла опухшие от пьянности и усталости глаза.

Ты такая нежная, но я для тебя кактус. Суки, ожидают, что когда-то я расслаблюсь.

Воображение позволило Адилю поддаться существенному расслаблению, поэтому теперь его танец выглядел не так убого, как было сымитировано каких-то несколько минут назад. С каждым неиспытанным, замысловатым движением то ног, то рук он еще ближе подступал к Кириллу, вожделея скорее дотронуться хотя бы пальцем до его тела, но сдерживал себя, осознавая, что любой неправильный, непереносимый жест со стороны парня к парню вызовет бесстыжее и совершенно излишнее внимание: а надо ли оно? Скриптонит усмирил свой пыл и провел вспотевшими от внезапного напряжения ладонями по воздуху, не соприкасаясь с конечностями чужого тела, но все также близко окружая Незборецкого. Очередной раз он понимает, что Кирилл — его интимный наркотик, доза токсического вещества, которую не хватало каждый раз, когда желаешь сделать очередную затяжку. Сейчас он рядом — их разделяли лишь несколько сантиметров — но этого так мало, недостаточно и до трясучки тошно. Вдруг Адиль почувствовал, как в ритме танца его партнер прижался к нему и положил его руку, поднятую вверх по такту музыки, себе на талию, после чего продолжил танец, не меняя позиции, созданной по собственной инициативе. Под влиянием злосчастного рома с его сорока градусами, под уже явным возбуждением, разогретым потайными размышлениями и фантазийными картинами, да и от банальной духоты скопившегося народа Жалелов не испугался мановений, которыми одарил его Незборецкий. Наоборот, он крепче сжал ладонь, что была положена на талию друга, и наконец-то получил ту ничтожную, но долгожданную нотку экстаза. Он улучшенно возобновил парный танец, при этом успевал поглаживать слегка проступающие ребра и тазобедренные кости — это движение не заметил никто из присутствующих людей и, наверное, даже сам Кирилл, до сих пор погруженный в забвение танца, его проигнорировал. Тело друга прижималось еще ближе к завлеченному положением мужчине, а жгучее благоухание, исходящее от орлиной шеи, оценивалось теперь намного важнее, чем сам воздух: Скриптонит проигнорировал находившихся гостей и быстро, в момент секундного затемнения светового шара, мазнул губами по теплой шее. «Я дышу тобой», — куда-то в сторону прошептал Адиль, и в тот же момент губы Кирилла искривились в надменной усмешке: ему понравилась эта фраза. Они танцевали уже не так скованно, как раньше. Каждый из музыкантов мысленно соглашался с тем, что все происходящее — это в порядке вещей и в этом нет чего-то отталкивающего. Они не считали, сколько прошло времени, сколько прослушано песен, пока они двигались вдвоем. Им казалось, что нет ничего больше, кроме динамиков с неумолкаемой музыкой и большой территории клуба, которая так и осталась в их распоряжении. Адиль только касался оперенного тела и зачарованно поддавался под игру аккордов, а Кирилл не прекращал сокращать мышцы под тяжестью механических колебаний. Они разделяли свою ламбаду между собой и не смотрели по сторонам, где уже осела пустота, но вдоль стен все еще лился гипнотический звук.

Ламбада, мы танцуем у бара! Весь день я рядом, но еще тебя не видел на мне...