Аромат лотосов. Белизна облаков.

С отъезда Цзян Чэна прошёл месяц, сказать, что моя жизнь с тех пор покатилась под откос — это ещё радужно приукрасить. Его последние слова, сказанные мне наедине, постоянно звучали у меня в голове: то шёпотом, то надрывным криком, а иногда — предсмертным стоном. И каждый раз я чувствовал, что готов умереть ещё раз сто, лишь бы он дал мне шанс хоть бы объясниться, не то что попробовать наладить отношения. Но Ваньинь категорически отказывался видеться со мной наедине или вообще как-то возвращаться к этой теме. Все мои письма возвращались нераспечатанными, а приезды были встречены сухим деловым приёмом. У меня вошло в привычку пить больше обычного и искать уединения в садах Облачных Глубин, предаваясь печальным мыслям. Лань Чжань не лез ко мне с расспросами или советами, всегда встречал меня тёплыми объятиями и ласковыми поцелуями. Перебирал по ночам мои волосы, пока я не усну, и жарко любил, когда моё состояние того позволяло. Я чувствовал неподъёмное чувство вины перед ним. Осознавал, что веду себя, как капризный ребёнок, которому не досталась желанная игрушка и который теперь отказывается от всего, что ему дают, пока не получит желаемое. Но я уже не ребёнок, и я уже и так наломал немало дров для того, чтоб так себя вести, поэтому, дойдя до крайней точки, мне пришлось обратиться за помощью к тому, кого я считал достойным советчиком. — Дело в том… — Можешь не утруждать себя подробностями, в общих чертах я знаю, что у вас произошло. Голос Лань Сичэня был, словно горный ручей, мелодичный и успокаивающий. Иногда мне казалось, что он способен зачаровывать не хуже моей флейты. — Но откуда ты…? Моему удивлению нет предела, хотя пора было бы уже привыкнуть к тому, что Старший Нефрит читает людей, как открытые книги. — Только слепой бы не заметил, как ты смотрел на своего шиди, когда он уезжал, и как смотрел он, когда ты не видел. Слова опережают мой разум, и я выпаливаю: — Он смотрел на меня? Смотрел? Как? Лань Сичэнь вздыхает и, не меняя своей привычной полуулыбки на тонких устах, говорит: — Смотрел, и очень пристально, влюблённо. Судя по реакции Ванцзы, он в курсе этой вашей ситуации, значит, вы всё обсудили, и от ворот поворот дал именно Глава Ордена Юньмэн Цзян. — Да. Опускаю голову и едва сдерживаюсь, чтоб не кинуться целовать руки Лань Хуаню за его проницательность и тактичность. Не уверен, что смог бы всё правильно донести, не опозорившись и не скатившись в полный абсурд. Следующая реплика Первого Нефрита действует на меня, как ушат холодной воды: — Думаю, именно на эту реакцию и рассчитывал Ванцзы, когда соглашался на твою просьбу. Тонкие пальцы Главы ордена Гусу Лань невесомо поднимают чайную чашечку и, повинуясь ритуалу церемонии, изящно прокручивают её в ладонях прежде, чем отпить содержимое. — О чём ты говоришь, Лань Сичэнь? В моём голосе столько искреннего недоумения и недоверия, что брови моего собеседника удивлённым домиков взмывают вверх. — Только не говори мне, что ты сам не понимал, что Цзян Ваньинь не согласиться быть третьим. В душе начинает вскипать целый вулкан из негодования, возмущения, удивления и, конечно же, нетерпения, поэтому я практически перегибаюсь через чайный столик и, рискуя перевернуть его к чёртовой матери, впиваюсь взглядом в Первого Нефрита. — Откуда, я мог это знать?! Я думал, что он тоже любит меня, что он поймёт… Праведный гнев так и брызжет из меня бенгальскими искрами, но ему не дают перерасти в полномасштабную лавину, обрывая мой монолог на полпути. — Конечно любит, но этого недостаточно для согласия. Разве ты не понимаешь, Вэй Усянь? У Цзян Чэна есть обязательства перед орденом, перед племянником, перед обществом, он не свободен, как ты и Ванцзы. Он не может позволить себе делать, что заблагорассудится, не заботясь о последствиях. И это только верхушка айсберга, его отказа, там ещё есть его укоренившиеся моральные устои, принципиальность, чувство собственника, ревность, и, конечно же, главная причина — это Лань Чжань. Тут уже перебиваю собеседника я: — Но Лань Чжань согласился на то, чтоб я был вместе не только с ним, но и с Цзян Чэном, и, даже если шиди не пожелал бы оставить орден, мы могли бы перебраться к нему. Пусть себе руководил бы Пристанью Лотоса, а мы были бы рядом с ним, я думал об этом, и хотел ему всё это предложить, но он не дал мне и шанса… Горечь того разговора накатывает на меня внезапной болью, я непроизвольно подношу ладонь к левой стороне груди и слегка сжимаю пальцами ткань ханьфу, стараясь унять боль. Когда мне это удаётся, я замечаю, что мой собеседник печально качает своей точёной головой, и смотрит на меня с каким-то вселенским снисхождением. — И вправду, ты плохо понимаешь других людей, как я погляжу. Что ж, давай тогда поступим по-другому. Скажи мне, согласился бы ты жить под одной крышей с человеком, который, как ты знаешь наверняка, тебя не выносит и осуждает? Который терпит твоё присутствие только по причине острой необходимости, и при каждой встрече у вас возникает неловкое молчание или гневное столкновение. Не особо понимая, к чему этот вопрос, я честно отвечаю: — Ну смотря конечно, зачем мне с ним жить, но вообще-то нет. Не согласился бы, а причём тут это? Лань Хуань тяжело вздыхает и поясняет: — В треугольнике три стороны, как ты знаешь. Предположим, ты — вершина этой фигуры, ты любишь Лань Чжаня, и он другая часть фигуры, ты также любишь Цзян Ваньиня, и он третья точка соприкосновения, но ты забываешь о том, что между двумя этими точками тоже проходит связующая линия. Они — основа и фундамент треугольника, то, на чём базируется вершина. Соответственно, если они не соединены, то и треугольника быть не может. А отношения между Лань Чжанем и твоим шиди оставляют желать лучшего. Цзян Чэн не захочет находиться с тобой и Ванцзы, постоянно ощущая его взгляд на спине и немой укор в молчании, он не позволит себе никогда жить спокойно, понимая, что является причиной страдания другого человека, который и так считает его причиной твоей утраты золотого ядра. Ситуация, где вы живёте все втроём, для Главы ордена Цзян будет столь же мучительна, как и для Ванцзы. Меня словно сковывает коркой льда понимание такого простого объяснения. Я как будто впервые смотрю на эту ситуацию не через мутное стекло, а в открытое окно. Злость на мир и Ваньиня в частности сменяется злостью к себе, жгучей и всеобъемлющей. Я, как последний идиот, не удосужился поставить себя на место шиди, и хоть на мгновение понять его решение. Мне казалось, что того, что я его люблю, достаточно для счастья, но я забыл, что, предлагая ему себя, я автоматически предлагал ему и жизнь рядом со своим мужем, постоянным напоминанием о том, что ради нашей любви на троих ему пришлось наступить на себя. Сейчас, глядя на это всё со стороны, я не уверен, что сам выдержал бы молчаливые страдания супруга, осознавая, что эгоистично потакаю своим эмоциям. Цзян Чэн же более принципиальный и ранимый, не смог бы вынести такого бремени и ещё чего доброго руки бы на себя наложил. Последний разговор между моим мужем и моим шиди состоялся там, в храме предков, в Пристани Лотоса, когда мы все чуть не передрались, а я потерял сознание и пропустил выступление Вэнь Нина на тему моей жертвы золотого ядра. Теперь Лань Чжань считает Цзян Чэна неблагодарным ублюдком, который, не осознавая моей щедрости, желал меня уничтожить, ну, и его гомофобские замечания тоже не были забыты. Шиди же наоборот, судя по истерической сцене в храме Гуаньинь, теперь готов был корить себя за всё на свете, и хоть и смотрел мне и Ванцзы в глаза прямо, в душе сгорал со стыда и злости на себя. В таких условиях жизнь втроём была решительно невозможна. — Что же мне делать? Я вдруг осознал, что легче вторично умереть и воскреснуть, чем примирить Ханьгуан Цзюня с Ваньинем… — Я бы советовал тебе попытаться их сблизить, если ты хочешь добиться каких-то изменений. Но это должно быть ненавязчиво и постепенно, и результат тебе никто не гарантирует, поэтому сразу не возлагай больших надежд на это. Сочувствие в голосе Лань Хуаня меня просто добило, но я был бы не я, если бы не начал действовать решительно. Поэтому спустя два дня мы с визитом прибыли в Пристань Лотоса. *** Цзин Лин смотрел на меня с каким-то брезгливым недоумением, наверное, ему никогда не приходило в голову, что великий и ужасный старейшина Илин, которого он считал корнем всех зол с самого детства, может вот так сидеть в беседке и обливаться слезами. Но реальность порой шокирует. Вечером, когда я в очередной раз попытался добиться от Цзян Чэна приватной аудиенции и получил решительный отказ, Лань Чжань, прибегнув к проверенному методу моего успокоения, увлёк меня в спальню, которую нам выделили на время пребывания в Пристани Лотоса. Там, на широкой кровати, горячими ласками и своим привычным напором он старался заставить меня забыть очередную неудачу, и обычно ему это удавалось, причём с оглушающим успехом, перетекающим в крышесносный оргазм. Но сегодня, когда мы были уже в середине процесса, и он по обыкновению прошептал мне на ухо, что любит меня, я банально разревелся. Просто как тупая малолетка в первую брачную ночь. Слёзы сами брызнули из моих глаз, и я не мог их остановить, даже осознавая, что сейчас наношу непоправимый урон чувствам своего супруга. Я отчаялся наладить их с шиди отношения, я устал быть буфером в их постоянных стычках и холодном презрении, которое клубилось в воздухе, когда эти двое попадали в пределы видимости друг друга. И я устал смотреть на Ваньиня издалека. Тоска по этому человеку буквально съедала меня изнутри. И искренняя и отчаянная любовь Лань Чжаня лишь на время скрашивала это ощущение, а затем я снова падал в бездну отчаянья. Ко всему прочему, на меня наваливалась ещё и вина за своё поведение с супругом. После своей тяжёлой и постыдной истерики, когда нам пришлось прерваться и забыть о продолжении на какое-то время, я уединился в дальней беседке за главным домом, где меня нашёл сначала обеспокоенный муж, а затем нагрянувший по незнанию в любимый уголок племянник. И сейчас, переводя взгляд с меня на Лань Чжаня, он хлопал своими оленьими глазищами и только рот открывал, как выброшенная на песок рыба. — Не мог бы ты нас оставить? Холодный и надменный голос Ванцзы наконец разрывает неловкую сцену, и я чувствую, как обнимающая меня за плечи рука слегка сжимается. — Да, конечно, я просто… — Жулань мнётся и слегка краснеет, а потом всё же добавляет, — хотел поговорить с учителем Вэем, но вижу, что ему сейчас не до этого. Ханьгуан Цзюнь кивает в подтверждение, и парень уже разворачивается, чтоб уйти, но я, решительно утерев глаза рукавом, спрашиваю: — О чём ты хотел поговорить? Я в норме и готов тебя выслушать. Ванцзы неодобрительно хмурится, но мне нужно успокоиться, отвлечься, собраться, возможно, это мой шанс. — Вы только не поймите меня неправильно, я очень вас уважаю, и Ханьгуан Цзюня тоже, но… — Цзин Лин мнётся всё сильнее, но наконец сжимает пальцы в кулак и выдаёт то, от чего у меня отвисает челюсть. — Но я хотел бы попросить вас уехать из Пристани Лотоса. — Но почему? Я искренне недоумеваю, уверен, Лань Чжань тоже, хотя по его лицу, как всегда, ничего не поймёшь. Племянник же сопит всё громче и, взвешивая все за и против, наконец-то тяжело вздыхает и решается на что-то. — Простите что скажу вам это, но дяде ужасно плохо от вашего пребывания в Ордене. Он пребывает в кошмарном настроении, а по вечерам закрывается в своих покоях и пьёт, не просыхая, ещё немного и сопьётся просто. Он не желает ничего слушать, почти не ест и не спит, у него уже синяки под глазами, как у гуля, вы, что, не заметили? По правде говоря, я замечал, что Цзян Чэн не обедает с нами и не ужинает, что он уходит при первой же возможности и что по утрам выглядит просто жутко, но думал, что это от тренировок или переутомления на ночной охоте, я не связывал это с нашим пребыванием в Ордене. — Мы уедем завтра. Твёрдо произносит мой муж, и я прямо вздрагиваю от его голоса. Впервые, наверное, я слышу в нём столько неодобрения и осуждения. Но я не согласен с его решением. — Нет. Я не хочу уезжать, так и не поговорив. Лань Чжань, прошу тебя, я столько должен ему объяснить… — Ты ничего ему не должен. Это он твой должник, Вэй Ин. Ванцзы сдвигает тонкие брови и качает головой, он явно говорит о Золотом Ядре, и не один я это понимаю, потому что юный наследник Ланлин Цзинь вдруг вспыхивает как факел, его возмущение прямо-таки ослепляет меня. — Дядя вам ничего не должен! Он никому ничего не должен, ясно вам?! Я вижу, как Лань Чжань хмурится ещё сильнее, а сам чувствую во всём этом что-то неправильное, что-то ускользающее от меня, как тонкая нить воздушного змея, рвущегося в небеса под порывом ветра. — Не кипятись Жулань, мы не хотели обидеть твоего дядю, правда. Мне хочется сгладить эти острые углы разговора, но впервые мой муж идёт со мной наперекор. — Цзян Ваньинь обязан тебе своим золотым ядром, своей жизнью как главы клана и своим спасением, поэтому я не понимаю, почему ты отрицаешь очевидное. Не успеваю я и рта открыть в ответ, как Цзин Лин практически взрывается от злости. — Я вам говорю — он ничем этим учителю Вэю не обязан! И сейчас я вам это докажу! Не дожидаясь нашего ответа, мальчишка срывается с места и зовёт нас за собой, быстро петляя между дорожками сада, а затем и коридорами главного дома. Я торопливо иду за ним, меня гложет любопытство и ощущение важности того, что сейчас произойдёт. Мой супруг следует за нами бесшумной тенью. Племянник тормозит перед знакомой мне до боли дверью, это бывшие покои Цзян Фэнмяня, и сердце стучит быстрее. Парень оборачивается, прикладывает палец к губам, веля нам сохранять молчание и оставаться здесь, за дверью, а сам входит в комнату и неплотно прикрывает створки. Через щель мне видно небольшой столик и открытое в сад окно, за столиком полулёжа устроился Цзян Чэн. И у меня просто ком встаёт в горле от того, как он выглядит. В небрежно накинутой нижней одежде, с выпущенными из причёски прядями волос, расслабленный, босой, с затуманенным алкоголем взглядом. На столике стоят несколько сосудов из-под вина, и я уверен, что половина из них уже пусты. В руках шиди держит пиалу и с недовольством оглядывает вошедшего племянника. — Что ты хочешь, Цзинь Лин? Голос звучит низко и хрипло, мне кажется, что я мог бы слушать его вечно. — Дядя, я попросил учителя Вэя и Ханьгуан Цзюня уехать. — Что??? Ваньинь вскидывается, словно от удара. — А что мне оставалось? Ты страдаешь от того, что они тут. Тебе тяжело постоянно отказывать мастеру Вэю и видеть упрёк во взгляде и голосе Лань Ванцзы. Почему ты не скажешь им правду? Почему ты не объяснишь им, что ничего не должен, что ты был первым, кто пожертвовал своей жизнью ради своего шисюна, а не наоборот? Моё сердце на миг перестаёт биться, земля уходит из-под ног, а в глазах почти что темнеет. Я чувствую, как сильные руки мужа поддерживают меня под локти, но я ощущаю, что и они дрожат. О чём ты говоришь, Цзин Лин? Небеса всемогущие, о чём? — Не смей! Не смей упоминать об этом! Зачем я только тебе рассказал? Помни, ты поклялся мне памятью родителей, что не расскажешь им ничего. — Но почему? Почему ты не хочешь рассказать? Моё зрение и дыхание понемногу восстанавливаются, но внутри пылает сплошной пожар. Я ловлю каждое слово Жуланя и моего шиди. — Потому что это не имеет никакого значения, потому что я не собираюсь перед ними оправдываться, и потому, что тот мой отвлекающий манёвр для стражи Вэней никого не спас. Если бы я не кинулся отвлекать их от Вэй Ина и не дал себя поймать, чтобы они остановили поиски, то сейчас бы он был с золотым ядром. Уж он-то бы сумел сбежать от стражи, мне следовало просто поверить в него, а не слепо жертвовать собой, пытаясь отдать свою жизнь за того, кто в этом не нуждался. Внезапная правда острым ножом входит под рёбра, я чувствую горячие слёзы на своих щеках, я больше не в силах это выносить и, отстранившись от двери, бреду в сторону своих покоев. Я был и правда глуп и наивен, я считал, что только я способен на героические подвиги, я не разглядел правды, которая была у меня под носом, я даже тогда, в молодости, не понял, зачем он это сделал, а всё было так просто… Господи, так просто. Как я мог забыть, что это именно он прошёл без остановки несколько дней пешком, от пещеры Черепахи-губительницы, чтоб спасти нас с Лань Чжанем, что это он всегда прикрывал меня перед матерью за все мои проступки, что это он стоял со мной спиной к спине в Безночном Городе, когда мы сражались, не зная, выживем ли. Он предложил Яньли дать мне выбрать имя племяннику, он привёл её показаться в свадебном наряде, он устроил сражение, чтоб убедить всех, что осуждает мой выбор Тёмного пути, а на самом деле остался на моей стороне, даже не понимая моих мотивов. Это всегда был он… В груди полыхало огнём, я чувствовал непреодолимую тягу к Цзян Чэну, к его душе и телу, я теперь знал, что он из себя представляет, и не смог бы уже жить без него. Но если ему это приносит только страдания, то я должен уступить. Хоть раз, но уступить, как делал это он. Стою перед дверью в нашу комнату и размышляю, как быстро смогу собраться для обратного пути. Мне нужно хоть раз уважить чувства любимого человека, одного и второго, и, наступив на горло своим желаниям, отступиться. Перестать мучать Лань Чжаня и дать жить своей жизнью Цзян Чэну. Чего бы мне это не стоило. За этими мыслями я не заметил, что уже какое-то время нахожусь один. Ванцзы не пошёл за мной? Я потерял его в коридоре? Бред! Он остался у комнаты Ваньиня. Единственный очевидный ответ вводит меня в ступор. Затем непонятное и тревожное чувство гонит меня обратно к покоям главы клана. Дверь всё так же приоткрыта, но Жуланя внутри уже нет. Я вижу там только Цзян Чэна и своего супруга. И то, что я вижу, повергает меня в такое глубокое удивление, что ноги прирастают к полу, и я, не способный выдавить и слово, могу только молча наблюдать со стороны, незаметный для находящихся в комнате людей. Лань Ванцзы сидит напротив Ваньиня за столиком, и его рука железной хваткой сомкнута на запястье моего шиди, а вторая, словно живя своей отдельной жизнью, путешествует по лицу Цзян Чэна. Кончики пальцев очерчивают сначала брови, затем скулы, тонкий нос и, спускаясь на губы, замирают на несколько минут, а затем ныряют под подбородок и ласково гладят шею. Невзначай сталкивают ткань с плеча, обнажая сильные руки. Ваньинь с ужасом и шоком наблюдает за этим действом, видимо, до этого между ними произошёл какой-то разговор, и сейчас я стал свидетелем его последствий. — Остановись… что ты?.. Договорить ему мой супруг не даёт, он подаётся вперёд, одновременно с этим дёргая за руку на себя, и жадно впивается в его губы. Поцелуй, поначалу порывистый и жёсткий, внезапно перетекает в плавный и мягкий, Лань Чжань медленно и неторопливо углубляет его, поглаживая Цзян Чэна по щеке. Не позволяя ему отстраниться и не напирая так, как он умеет. Болезненная нежность сквозит во всех его движениях, в том, как он неторопливо стягивает с шиди ханьфу, как опускается вниз по шее влажными горячими поцелуями, как плавно укладывает Ваньиня на подушки возле столика и нависает над ним, глядя полным мольбы взглядом. Для меня непривычно видеть его таким, я не знал, что он вообще может быть таким — трепетным и нерешительным, боящимся каждого своего прикосновения к чужому телу. Наши с ним любовные утехи всегда похожи на сражение, на безумную игру, они горячи, торопливы, с примесью боли и жестокости, а сейчас мне казалось, что я смотрю на то, как мой супруг ублажает непорочную деву. Лицо моего шиди пылало румянцем, глаза влажно блестели, а губы были плотно сомкнуты в одну линию, он откидывал голову назад, стараясь сдержать стоны и смотрел куда угодно, только не в глаза Лань Ванцзы. — Прошу тебя… Белая тонкая ладонь снова ложится на подбородок Цзян Чэна и мягко поворачивает его лицом к лицу с Лань Чжанем, который, уже скинув свои одежды и развязав пояс на и так державшемся на добром слове одеянии хозяина комнаты, устроился у него между ног. — Прошу, посмотри на меня, прости меня… Я не верю своим ушам и своим глазам, мне кажется, что воображение играет со мной злую шутку. Простить? За что? — Откуда ты узнал? Шепчет в ответ зацелованными губами Ваньинь и снова пытается отвернуться. — Услышал ваш разговор с Жуланем, прости, я пришёл сообщить о нашем отъезде и услышал твои слова. Каждое слово моего супруга сопровождается невесомым поцелуем в шею, в ключицы и в солнечное сплетение, заставляя собеседника вздрагивать и краснеть ещё больше. Ванцзы не упоминает обо мне, оставляя за мной выбор говорить об этом или нет. — Вы всё-таки уезжаете… Даже не спрашивает, утверждает севшим голосом Цзян Чэн, и мне хочется вбежать в комнату, распахнув дверь, покрыть его лицо поцелуями, как это делает мой муж, и тысячу раз повторить «Нет». — Теперь уже нет, Ваньинь, прошу, прости меня, я так ошибался во всём… Одно из правил Гусу Лань гласит: «Не суди другого, поскольку сам несовершенен», но я забыл его в своей гордыне. Ослеплённый радостью от возвращения Вэй Ина, я перестал замечать что-либо вокруг, а когда узнал про ядро… От последнего слова Цзян Чэн вздрагивает, как от удара, и я вижу, как он прикусывает губу до крови, как рубиновая ниточка крови быстро стекает по подбородку и капает вниз. — Не нужно, Ваньинь, умоляю… Я словно смотрю на незнакомого мне человека вместо Ванцзы, я никогда не видел его таким трепетным с кем-то, таким виноватым. Он склоняется к лицу шиди и языком мучительно неторопливо слизывает с кожи солёную кровь, зацеловывая место укуса и стараясь разомкнуть непослушные губы поцелуем, затем его свободная рука ныряет вниз, и я вижу, как Ваньинь выгибается от удивления и наслаждения. Рука Гэгэ двигается неторопливо, мягко, томно, он заставляет Цзян Чэна тяжело дышать, откидывать голову назад и перестать вырываться. Он наконец-то отпускает его запястья, которые удерживал над головой, и второй рукой начинает разрабатывать тугое колечко мышц для проникновения. У меня перехватывает дыхание от возбуждения, желания и какой-то обиды из-за того, что я остаюсь непричастен к происходящему, но тем не менее я не делаю и шага внутрь. Какой-то голос в душе шепчет мне, что это должно быть сейчас только между ними. Что моё место, пока что, только здесь. Поэтому, запуская руку в уже ставшие влажными нижние штаны и торопливо лаская себя, я продолжаю смотреть, как мой супруг с величайшим терпением готовит для себя моего второго возлюбленного. — Прекрати, прекрати Лань Чжань, не нужно мне твоей жалости и чувства вины… По скулам шиди стекают дорожки слёз, он зажмуривает глаза, когда Ханьгуан Цзюнь входит в разработанное отверстие почти полностью. Сбежать теперь нельзя, но и смириться мой гордый шиди с происходящим не хочет. — Это не жалость, Ваньинь, я хочу тебя, хотел и раньше, но мне претила твоя ненависть к Вэй Ину, твоя гордость и упрямство, ты же знаешь, я не раз пытался вразумить тебя ещё до возвращения Усяня. Разве нет? На некоторое время замерев внутри любовника, чтобы дать ему привыкнуть к своему немаленькому размеру, Ванцзы шепчет ему всё это в самые губы. Руками оглаживая роскошные длинные ноги на своей талии и перебирает пряди волос из рассыпавшейся причёски любовника. — Разве не приходил я к тебе в Пристань Лотоса с предложением искать его вместе? И остановиться в своей безумной затеи мести? Разве не оказывался всегда рядом, когда ты попадал в тяжёлую ситуацию, разве не пытался вразумить? На мгновение Цзян Чэн замирает и смотрит на своего партнёра с тоской побитого пса, его губы размыкаются, и он словно через силу шепчет: — Ты всегда до безумия любил Вэй Усяня, ты делал это ради него, и сейчас ты делаешь это ради него, потому что он попросил, или ты сам решил, что так сможешь его осчастливить. Это безумие Ханьгуан Цзюнь. Очнись же! Надрывной струною звучит это обвинение, и я на миг тоже верю в то, что Лань Чжань решил просто удовлетворить мой каприз, и от этого в душе всё каменеет. Хочется закричать во всё горло. Но тут Ванцзы делает то, что вышибает из моих лёгких воздух, словно удар, и заставляет шиди поверить в серьёзность его намерений вернее любых слов. Мой муж одним резким движением срывает с головы белоснежную ленту с плывущими облаками и в секунду связывает ею оба запястья Цзян Чэна. Затем делает первый глубокий толчок, целует в шею и, едва дыша от притока адреналина и возбуждения, шепчет: — Я не буду просить тебя принять её, я не дам тебе и тени выбора, я хочу тебя, и я возьму тебя, так же, как Вэй Ина когда-то. Я. ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ. Глаза Ваньиня расширены и смотрят в неверии, его тело выгибается дугой, а бёдра, вопреки желанию хозяина, подаются навстречу наслаждению. Теперь любовники движутся, как единое целое, гармонично, слаженно, словно делают это не впервые, и я с удовольствием отмечаю что Цзян Чэн наконец-то сдался и отдаётся с болезненной страстью, всё ещё не умея сдержать непрошеных слёз облегчения и мимолётной острой боли от вторжения в девственное тело. Ханьгуан Цзюнь любит его неспешно, аккуратно, томно, изводит лаской и наслаждением. Моя рука при взгляде на них начинает двигаться на собственном члене с большей скоростью и напором, я чувствую скорый финал, и вижу, что вот-вот — и оба моих возлюбленных кончат следом. И когда мои ноги подкашиваются от накатившего оргазма, и я липкой рукой хватаюсь за стену, чтоб не упасть, мой слух прорезает томный и глубокий стон удовольствия, слаще которого я, наверное, ещё не слышал. Сфокусировав мутный взор, я вижу, как содрогается в оргазме смуглое тело Цзян Чэна, выгнувшись дугой и напрягшись каждым тренированным мускулом. Его рот распахнут в сладком стоне, глаза закрыты, по вискам стекают капельки пота, а стянутые белоснежной лентой руки закинуты на шею моего мужа. Сильные ноги сведены оргазменной судорогой на широкой спине Ванцзы, который, войдя в любовника до упора, сжимает его в стальных объятиях и, изливаясь глубоко внутрь, загнано дышит, приникая жадным ртом к затвердевшим соскам на груди Ваньиня. Ещё какое-то время они вздрагивают и восстанавливают дыхание, а затем мой супруг, как величайшую драгоценность, укладывает шиди обратно на подушки и ложится с ним рядом, покидая его тело. Он неспешно развязывает ленту и уже аккуратно и красиво повязывает её на левом запястье Цзян Чэна, целует узелок и смотрит в глаза своего избранника. — Ты пожалеешь об этом, когда Вэй Ин узнает о произошедшем…. Не стоило… — Не пожалеет! Я решительно распахиваю дверь и вхожу в комнату. Созерцание окончено, теперь я должен вмешаться сам, иначе просто умру от ревности. — Вэй Ин, ты…?! Я вижу испуг в глазах шиди, вижу, как догадка о том, что я видел всё произошедшее, обращает его в камень, и вижу, что Лань Чжань лишь приподнимает уголок губ — знал, что я за дверью, конечно знал. Не давая Цзян Чэну времени на то, чтоб впасть в очередную истерику и приступ самобичевания, я сажусь рядом с лежащими любовниками, распускаю собранные в хвост волосы и на правой руке шиди повязываю алую ленту. — Теперь ты наш, наш навсегда, и мы не позволим никому тебя отобрать. Ни твоим страхам, ни сомнениями, ни боли. Ты больше не один, Цзян Чэн. Я вижу, как невероятные, с фиолетовым отливом, глаза моего возлюбленного наливаются тёплым чувством счастья и хрупкой надеждой на лучшее, я обнимаю его за шею и целую. Укладываюсь рядом на подушки и переплетаю пальцы на руке с красной лентой, замечая, как Лань Чжань сплетает свои с другой рукой Ваньиня. За распахнутым окном начинает занимается рассвет и слышатся трели птиц, а я всё никак не могу насмотреться на своих супругов и надышаться ароматом лотоса, заполнившим всё вокруг, даже непорочную белизну облаков…