Мой старый друг

Когда наполненные страхом и ужасом глаза императрицы устремляются на него, а её голос в последний раз произносит громким возгласом что-то неразборчивое, потому что он не слышит, словно затуманен его собственный разум той миссией, что возложена на его плечи, он всё ещё не понимает. Когда холодное остриё ножа, легко разрезающее ещё теплое и столь нежное тело перед ним, а кровь бурыми каплями пачкает и без того запятнанные руки цареубийцы, он только-только начинает осознавать. Когда с такой же чудной лёгкостью клинок покидает чужую плоть,он чувствует, осознаёт, что то, что он сделал, неизменно будет иметь свои последствия. Дауд не может не посмотреть напоследок на свою жертву, перед тем как раствориться в тёмной, проклятой Бездной, дымке, исчезая из виду. Его гложет вина, накатывая на всё его существо грузным комком, сдавливая грудную клетку, заставляя смотреть в одну точку больше часа, погружаясь слишком сильно в пучину своих раздумий. Единственное, что держит его на плаву, позволяя осознавать ситуацию словно со стороны, так это страницы дневника, исписанные его таким родным почерком. Дауд вздыхает. Тяжело, глубоко, впитывая в себя затхлый воздух своего кабинета в полуразрушенной торговой палате  Радшора, в котором, кроме него, обитают ещё и китобои, явно заметившие перемену в поведении лидера. После убийства даже проклятущий Чужой, виновник его бед, быть может, и тот не появляется, чтобы разбавить его существования очередными запутанными речами, которые начинает, кажется, по привычке с такого до боли знакомого "Дауд, мой старый друг". Стискивая кулаки, вгоняя ногти в кожу ладоней и отрезвляя себя неизбежной колкой болью, мужчина порывается встать. Первые дни давались ему до странного восполненными тягостью его поступка, его одной из самых серьёзных ошибок, последней, клянётся Дауд, жертвы, павшей от клинка доселе, казалось, бесчувственного палача. В погоней за Далилой, покусившейся на жизнь юной дочери императрицы, Дауд почти забывает о происходящем. Он делает это, бесспорно, из чувства обязанности Эмили, но и только потому, что, как оказалось, больше и некому толком - верный телохранитель в это время не только не знает о замысле ведьмы, но и занят поисками самой императрицы. Если не он, в конце концов, то кто тогда? Копперспун не оказывается среди трупов, которыми знаменит клинок Донуолла, но остаётся взаперти одного из своих творений, растворяясь в картинном шедевре. Дауд тогда покидает Бездну, проклиная всех и вся, не забывая упомянуть и себя самого. Томас стоит позади, сложив руки за спину и пока молчаливо оглядывает своего лидера, размеренно дыша и пока только раздумывая над тем, что ему следует сказать. Он не скрывался, да и смысла в том не было - Дауд заметил его ещё с пару минут назад, но даже не поднял глаз с дневника, дописывая последнюю строку. Когда чернила вырисовывают точку, он поднимается, оборачивается к китобою и кивает, давая безмолвное соглашение, чтобы тот начал говорить, и на вопрос "что нам делать теперь?" только качает головой, не находя в голове ответа. После их миссии, Дауд, как, впрочем, и собирался, надеется покинуть землю Дануолла и вернуться в объятия своей родины, Серконоса. Чужой не приходит к нему и на следующий день, когда он, наконец, после короткого прощания с китобоями, покидает их и лишь желает не умереть в опасливых трущобах Радшора, оставляя за главного верного Томаса. Тот не подведёт, Дауд уверен. Он был уверен и в Билли в равной же степени, но Томас даже спустя случившееся не отвернулся от него, так что вера в приближенного не угасла до самых этих пор. Дауд закрывает глаза, прислушиваясь к своим собственным чувствам, а после скрывается в одной из кают, где разместил его капитан корабля. Чужой не приходит и через дни плаванья, и даже потом - ничего от черноглазого ублюдка, кроме иногда появляющегося тепла со стороны запястья, метка на котором так и не сошла. Когда-то бог Бездны говорил ему, что черный узор пропадает сам, когда обладатель больше не нуждается в нём. Так вот, Дауд, собственной персоной, выскабливает из себя остатки нормальной жизни после многих лет убийств в попытке походить на обычного человека своих лет, попавшего на Серконос по велению судьбы и занявший долго стоящий закрытым ото всех домик, и он ни в коей мере больше не нуждается в метке бога, скрывающейся под повязкой. Он живёт, стараясь скрыться от мира всего, он спокоен и даже, кажется, характер его на родной земле стал, хоть и не слишком заметно, но мягче прежнего. Живёт размеренно-заурядно, что, вспомнив себя в прошлом, испытывает смешанные чувства ко всему происходящему сейчас. Живёт так до тех пор, пока его сон не меняется уже ставшей непривычной таинственной Бездной, а черноглазый юноша, как когда-то давным-давно, склонив голову к плечу, не говорит ему тихим, спокойным голосом, повторяя те самые слова, застрявшие в голове на слишком долгое время. "Дауд, мой старый друг."