Рожденный ползать

«Трудно забыть боль, но еще труднее вспомнить радость. Счастье не оставляет памятных шрамов.» Чак Паланик «Дневник»

      Я был счастлив и потерян одновременно. Человек, которого я вижу впервые, тянется ко мне всей душой, каждой фиброй эфемерной сущности и столько доброты в его глазах, что я, кажется, не готов. Бельфегор ободряюще хлопает по плечу, ведет внутрь и шепчет, чтобы я расслабился. Я забываю обо всём. Дедушка подходит ко мне, тепло приобнимает за плечи и это совсем не чужеродно, словно только так и нужно. Показывает дом, провожает в сад и его глаза блестят от слез, когда он говорит, что безумно рад наконец-то меня увидеть. Слова не нашлись в моей голове, я предпочел всё выразить тактильно: просто обнял. — Не хочешь взглянуть на фото? Твоя мама передала мне твои детские фотографии, там много старых воспоминаний нашей семьи, — Чарльз улыбнулся, так искренне и тепло, как я и не видел никогда в жизни. Я ощутил себя любимым. Здесь и сейчас, на скамейке напротив маленькой оранжереи. Во мне будто тоже проросли цветы, и маленький мальчик, что живет глубоко внутри, наконец-то без опаски открывает глаза. — Конечно. Бельфегор блуждал всегда где-то рядом, мелькая своей блондинистой макушкой на периферии. Иногда поглядывал на фото в альбоме, что-то комментировал по-детски смеясь. Всё было до жути уютно и правильно, мне не хотелось, чтобы это кончалось. Лучшее моё рождество. — Бел вот, мелкий ещё совсем, это наверное лет пятнадцать назад было. Бунт из всех щелей, гитара новёхонькая и майки эти его, как из фильмов ужасов, — по-доброму усмехнулся дедушка, поглядывая выцветающими зелеными глазами на сына. — Ну па, — цокнул Бел, — Рас тоже таким был. — А ты хорошо играл, даже Расиэль это признавал, — в помещение повеяло чужой ностальгией и молчаливой скорбью. — Может продемонстрируешь навыки? Тут ведь есть гитара? — обращаюсь уже к дедушке, который с радостью принял мою попытку сменить тему и поддержал. — Да, точно. На чердаке стоит, я как раз недавно менял на ней струны.       Я вдруг замер, пока Бел с дедушкой весело переговаривались на чердаке, пока тепло улыбались и всё выглядело так по родному. Я никогда не знал и не видел, что такое семья, не набор из трех и более людей, а душой. Я не знал, что любовь бывает такой. — Ты как, внучок? Не голоден? — мои мысли прервал теплый заботливый голос. — Немного, — не сдерживая легкой улыбки, смотрю на старика. Мне даже не обидно, что семья появилась так и только сейчас, потому что я мог прожить свою жизнь совсем по-другому. Разрушаясь из-за пустяков и собственноручно вскормленных в себе обид, я не хотел быть спасенным и счастливым, потому что не верил, что достоин.       За ужином мы сидим только втроём, переговариваемся обо всём на свете, так легко, будто совсем не впервые. Чарльз много расспрашивает обо мне, но не сухие факты, ему правда интересно, что я из себя представляю. Может он и знал, как я жил, может быть, но видно было, что для него это всё пустяк и вовсе не повод меня невзлюбить. Он говорит, что с годами начинаешь обращать внимание на другие вещи, меньше замечая лишние детали. Бельфегор внимательно прислушивается к словам отца, явно уважая и восхищаясь. Затем оборачивается ко мне и под столом сжимает в своей ладони мою. Это ценнее всего, что со мной бывало, все эти мгновения и чувство душевной свободы. Я шёл к этому долго, в вечном поиске правильного ответа, а ответов никаких нет. Просто живи.       — Знаешь, — Чарльз достал из шкафа вино, сел рядом со мной на диван, — Я не думал, что доживу до момента, пока встречу внука, — потускневший с годами изумрудный взгляд уставлен вдаль, он явно размышляет о чём-то своем. — Не хочешь немного вина? Перед сном полезно, — повернувшись ко мне, весело подмигивает и поднимается за бокалами. — Да, я слышал, что красное хорошо влияет на сосуды, — киваю и наблюдаю, как дедушка откупоривает вино. — Фран, прости, что так поздно появился. Я всегда хотел сказать это твоей матери, но с годами всё сильнее упускал момент, пока не понял, что этого момента так и не наступит, надо было просто сказать, — покачав головой, Чарльз вновь улыбается. — И хотя бы с тобой я могу попробовать быть чуточку честнее и быстрее. Тебя любят, за что-то, как мой сын, или просто потому что ты есть, как я и моя сестра, и ты себя люби, не дай плохому взять верх. Пусть наши жизни станут для тебя в чём-то примером. Я молчал, слушал открыв рот и даже не нашёлся с удивлением, когда Чарльз так легко сказал, что Бельфегор меня любит. Вино разливалось во рту, а вместе с ним множество истин, тепла и свободы. — Я счастлив. Сейчас и, может, надолго. Мне повезло во многом, — верчу бокал в руке, — И даже быть здесь сейчас и пить со своим дедом.       До поздней ночи мы говорили обо всём, этого было так много и так мало, и наконец-то в голове всё разложилось по полочкам.       Ночью Бел спал со мной в одной комнате, касался моих плечей и волос, водил носом по щеке и целовал губы. За что я в нем цеплялся? Какое спасение хотел обрести, от чего? — Я не умею любить, — говорю тихо, чтобы даже самому было едва слышно. — Я тоже. Мне кажется надо либо уметь, либо любить. Не знаю, что я к тебе испытываю, но прямо сейчас хочу быть с тобой, обнимать и просыпаться в обнимку каждое утро, — улыбаясь, сказал Бел. Его лицо слабо освещает свет фонарей с улицы, но я вижу всё, что должен, читаю по скрытым глазам. Спрашивать о Трейе не хотелось, задавать вопросы, на которые я раньше искал ответы — не хочу. Сам ведь всё понимал и видел. Просто отказывался верить. Бел любит меня и нет никакого подвоха, нет неожиданных тайн и скрытых мотивов. Трейя не любит никого, потому что не может, хотя, наверняка, хочет, и она просто цеплялась за Бельфегора как за спасительный плот, но так не прожить долго. Я так жить не хочу. — Ты ведь ее не любишь? — разрываю тишину вопросом и касаясь чужого носа своим, нависая на постели сверху. Это не просто любопытство, это утверждение. — Нет, — без колебаний, отвечает. — Я просто привык, что она есть, я могу ее коснуться и если никого не останется — она пока является для меня кем-то. Но если говорить о любви, то ее давно нет, — его рука тянется вверх, к моему лицу. Теплые пальцы оглаживают скулы и контур губ. Пшеничные волосы съехали в бок открывая глаза, и я видел его настоящего. Настоящего человека, такого же рожденного ползать, что мечтает летать, но всю жизнь учится хотя бы ровно идти. Никакой фальши, масок, высокомерия — Бельфегор чист и честен. — После праздников — отвези меня к матери. Я хочу сказать ей столько всего. Ради нее и меня, — прикрывая глаза, прижимаюсь лбом к чужому, чувствую сильные руки на своей спине. Мне хотелось оставить Бельфегора, пока мы общались с дедом в гостиной, я подумал — соберу вещи и улечу первым рейсом. Я и сам справлюсь, мне не за чем цепляться за отношения с кем-то, больше мне это не пригодится. А сейчас порыв ушел и сбегать перехотелось. Зачем сопротивляться? Я хочу быть с ним, как не хотел ни с кем, и для этого не нужны причины, ни одна. А если расстанемся — пусть, бывает. Это не повод создавать драму. А сейчас я бы хотел закончить одну драму — свою. Потом я обязательно приеду к маме и скажу, что я люблю ее, и даже если все нормы нашего мира, все люди вокруг скажут, что это неправильно — слушать не хочу. Пусть она знает, что даже если от нее все отвернулись, думает, что жизнь кончена — я ее приму, не обращу внимания на прошлое, просто приму. Это — важно. Знать, что каким бы ты не был, чтобы не совершил, есть хотя бы один человек на планете, которому всё равно, но не всё равно на тебя, он ни за что не осудит и будет ждать. Разве можно быть тогда несчастным? Я постараюсь ни на кого больше не обижаться и не злиться, потому что лучше от этого никому не станет. Я ползал, потому что взвалил на себя слишком много и ничего из этого не давало подняться. А для взлета нужно всего-то пустить под ребра свет.