Здесь и сейчас

Она влетела в комнату, захлопнув дверь с такой силой, что запирать ее стало необязательно. Упала на колени, сжимая в кулаках покрывало на кровати до подрагивания напряженных рук. В один миг после взгляда в пышущие ненавистью и отторжением глаза подруг ей стало вдруг так блевотно-хреново, что живот скрутило, а перед глазами поплыли ярко-оранжевые пятна. Разражение, обида и разочарование вызывали рвотный рефлекс от самой себя. Ей стало так одиноко и противно, что сил выслушивать наигранно-добродушную и бессмысленную болтовню подруг не было. Как будто она одна видела, как их дружный коллектив разпадался на части? Как пропитанные сарказмом словечки слетали с губ каждой из названных подруг по любому мелочному поводу? Порой фразы набирали обороты и к сарказму прибавлялась слюна, смазывавшая помаду. Она была сразу со всеми и нигде. И, казалось, только Флора все еще цеплялась за надежду сохранить эту дружбу. Девочки были для нее всем — со дня смерти матери у нее не было более близких людей. Отчим не стоял даже рядом. А сейчас они лишь бросали на нее жалостливые взгляды, все более ядовито косясь друг на друга. Но ей не нужна жалость. Жалость — это признак безнадежности ситуации. Она вовсе не мотивирует на действия, а лишь притягивает состояние апатии и расхлябанности. Делает тебя мягкотелым и неустойчивым к непогоде. Горячие слезы обжигали и испещряли дорожками щеки, создавая такую же противную, как и самочувствие, пленку. Девушка рукой зачесала волосы назад, вонзаясь ногтями в кожу головы. Глубокий вдох. Но еще слишком рано — она не может размеренно дышать, поэтому коротко и рвано выдыхает и прикусывает губу. Подростковый возраст, парни. Наверное, так и должно быть. Кажется, кто-то говорил, что женской дружбы не бывает. Вот только Флора, которую все эти симпатии-антипатии обходили стороной, не хотела в это верить. Как и в то, что остается одна. И жирную точку в разрыве с подругами поставила она сама пять минут тому назад. Завернула, так сказать, одиночество в подарочную упаковку, присыпав закипающим раздражением на себя вместо конфети. Нервы не выдержали, как и язык, и она выложила все, что думала. По поводу их лживости и недальновидности, стервозности и двуличности. Сама виновата… Пустой вгляд устремился на противоположную стену, где из завитков надоевших обоев она раньше складывала свои мечты. Не выражающий ничего, бесцельный блуждающий взгляд. Ей сейчас жизненно необходим кто-то. Просто поговорить, ничего более. Вот бы сейчас оказаться в поезде, где полно случайных попутчиков. Просто, чтобы не остаться одной раньше времени. — Огрон, — четко шепчет она, едва шевеля распухшими губами и смахивая слезы кулаком. Нечего ему видеть сам процесс — последствие несдержанных нервов. С чего она взяла, что это выродок дьявольской семьи из преисподней будет ее слушать? Да ни с чего. Он был идеальным случайным попутчиком. Правда, скорее всего, он свалит из мчащегося в пучину отчаяния поезда спустя пару минут, после того как услышит ее нюни и увидит расклеенный вид. Чертов неразборчивый конспект! Призванный фамильяр оказался совсем не тем, кого ждали фея и преподаватели. И теперь Огрон — один из родовитых демонов, еще не получивший полную власть и силу, — был связан с ней весьма интересным договором. — Ты, наконец, собралась с мыслями и определилась? Неужели готова это озвучить, дорогуша? — парень вальяжно облокотился на комод, вопросительно и надменно изгибая бордовую бровь. Фигура появилась из ниоткуда, вмиг соткавшись из лилового дыма и воздуха. Вьющиеся красные локоны отсвечивали кровавыми подтеками, и казалось, будто на языке появился привкус ржавчины. Флора в недоумением провела пальцем по губе и поднесла его к глазам — так и есть. Существовала одна лазейка в навязанном им договоре: чтобы избавиться от взаимной зависимости, нужно было исполнить желания друг друга. Не те, которые спонтанно приходят на ум или намеренно выдаются за правду. Сокровенные, скрытые, тайные. Секреты — вот что является валютой в мире, не постижимом нашим разумом. Секреты, которые могут разрушить твою жизнь и которые не окупятся деньгами. Только вот беда состояла в том, что ни Флора, ни Огрон не знали, чего хотят на самом деле. Поэтому так и барахтались, чувствуя друг друга на расстоянии и впадая в зависимость. — Не совсем… — попыталась уклониться она от ответа, садясь на кровать. — Я мразь, Огрон. — Слезы, вызванные эмоциями, содержат больше белка, чем рефлекторные, — усмехнулся он, глядя на ее заплаканные, покрасневшие и опухшие веки. Так непривычно смотреть на расстроенного человека через призму каких-то смутно знакомых переживаний, поднимающихся волнами со дна сознания. — Что? — глупо переспросила Флора. — Я думал, мы делимся очевидными фактами, — демон непринужденно пожал плечами, скрещивая руки на груди. — Если ты хочешь поплакаться в жилетку, то советую в следующий раз внимательнее читать заклинание — может, повезет и попадется какой-нибудь инфантильный мальчик, по уши влюбленный в тебя. Как же бил по его самолюбию тот факт, что какая-то ученица школы фей может дергать его по любому поводу. Кто вообще придумал эту обязанность отвечать на призыв? Как собачка на коротком поводке. Да что она о себе возомнила? Серьезно, стоило бы ее убить, если бы это не было чревато последствиями для его здоровья. Безопаснее, удобнее и выгоднее — так, как его учили, и так, как он любит. Кажется, что любит. Чего еще можно ожидать от демона? — Ты не представляешь, как мне дерьмово, — о нет, еще как представляет. Резкая головная боль дала о себе знать несколько минут назад, прямо во время охоты, — я не прошу тебя успокаивать меня, можешь даже не слушать, просто сделай вид… — девушка опустила глаза, стыдясь своих слов и той планки, на которую она опустилась. — Я никогда не звала тебя просто так… — Лишь думала, что очередное бутафорское желание сработает, — хмыкнул он, но все же остался стоять, выжидающе глядя на нее. Не было даже привычного отвращения к слезам. — Я не меньше твоего хочу покончить с этим, — сцены насилия и пыток, всплывающие перед глазами ночью, довели ее до паранойи. — Пожалуйста, — взмолилась она, сминая всю свою гордость. Как будто это слово что-то для него значило. Огрон демонстративно шумно выдохнул, смерил ее взглядом, в котором сквозила сталь. — Хорошо, дерзай, — наконец, произнес он, опускаясь рядом, отчего прогнулась кровать. Кажется, его зависимость будет неплохим предлогом, чтобы избежать очередной рутинной работы вместе с отцом, который не видел в нем никаких задатков будущего правителя, презрительно сравнивая с матерью — простой смертной. Как будто это не он двадцать три года назад кувыркался с ней в дешевом мотеле. Девушка облегченно выдохнула и воодушевилась, удобнее усаживаясь на кровати. Слова сыпались из Флоры как из ведра. Порой она говорила взахлеб, не в силах остановиться, порой надолго замолкала, начиная икать. Девушка легла набок и впечаталась взглядом в синюю радужку, цепляясь за играющие блики света. Ей все еще не полегчало, хотя наличие рядом человека (более или менее) привносило желание дышать. — Знаешь, когда я думаю о своих родителях, один из которых мертв, а другой нелюбим, мне кажется, что мне хватит смелости умереть сейчас… умереть молодой, — она затихла, собираясь с мыслями. Сейчас было важно собраться с мыслями, чтобы разобраться в самой себе. — Держат только окружающие люди. Я не вижу смысла жить для себя. Наверное, я бы давно убила себя, если бы не думала о других, — Флора сглотнула образовавшийся в горле ком и устремила взгляд изумрудных глаз в пустой угол, боясь реакции Огрона на ее личную правду. — Мне совершенно не страшно, и это пугает. — Если твое сокровенное желание — смерть, то это будет легко, — усмехнулся он, впервые за долгое время нарушив ее монолог. На самом деле оказалось легко слушать. Так тепло, по-человечески, что ли. Он не мог подобрать точных слов для того, чтобы описать свои чувства. Он просто не знал этих постыдных чувств и ощущений, которые бы непременно высмеял его отец, вывалив на Огрона ушат презренных взглядов. Но эта комната навевала воспоминания о матери. Те воспоминания о любви, заботе и жертвенности, которые отец желал стереть из его памяти. — Наверное, для тебя даже слишком, — уголки рта феи чуть приподнялись. Никогда бы не подумала, что шуточки про собственную смерть заставят ее улыбнуться. — А еще проще было не рождаться, — внезапно посерзьенев, добавила она. — Вряд ли твоя мать думала о тебе, когда зарабатывала на жизнь на трассе, — проговорил он без задней мысли. Огрон, как только узнал об этом досадном недоразумении, сразу же выяснил все возможное про эту девчонку. Неискушенный демон искренне считал, что на правду не обижаются, поэтому раскаленной пульсирующей злобы в зеленых глазах совсем не ожидал увидеть. — Не смей, — отчеканила она, приподнимаясь на локтях, вперившись в него взглядом. Она уже пожалела, что позвала его. — Я не знаю, через что ей пришлось пройти и почему, но для меня она была самой лучшей матерью, — у нижнего века вновь задрожали большие капли, готовясь пройти по изведанному маршруту. Азартные блики переливались на набухающих слезинках. Огрон на миг застыл, как громом пораженный. Злость? Ярость? Что еще скрывает за собой это миловидное личико? Интересно, на что она способна. Был довольно простой способ это проверить ради интереса и эксперимента. Слова, способные ранить еще глубже, почти сорвались с языка, когда в голову пришла еще одна мысль. Они невероятно похожи. Он сам рассвирепивал каждый раз, когда отец заикался о матери. Для него она действительно была единственной и лучшей. Неповторимой. Несравненной. И неприкасаемой. Память о ней он не посмеет осквернить. — Прости, — ровно проговорил он. Все-таки в извинениях еще предстояло поупражняться. Но он искренне хотел научиться этому. Научиться сбрасывать надменно-равнодушный панцирь, научиться не оценивать положение людей в каждой комнате и высчитывать возможность удара, научиться вкладывать должную интонацию во фразы, понимать других и быть человеком. Он хотел научиться жить так, как жила его мать. Но демоническая сущность перечеркивала эти мечты на корню. Эта роскошь была недозволенной. Его удел — лгать, строить козни, карать, играть судьбами и совершать выбор за других. Это его дар и бремя. Если бы кто-то спросил его об этом! Его тело, казалось, вмиг покрылось волдырями несправедливости и безысходности, готовыми в любой момент надорваться и забрызгать окрающих его гниющей сущностью. Был только один выход, путь избавления от этого — одна живая и чистая душа, отданная добровольно. Такие проходили через его руки ежедневно, но было одно «но». Тот, кто ее отдает, должен знать за что и не надеяться на плату. Безвозмездная жертва. Только кто пойдет на такой шаг ради циничного демона? — Никогда не говори ничего про мою мать, слышишь? — голос явно срывался на визг, но Огрон только сейчас услышал его. Лицо Флоры исказила злоба и боль, а ставшие мокрыми глаза выражали только одно — желание больше не видеть эту алую макушку. — Прости, — также повторил он. — Мне очень сложно… понимать тебя, — демон замер на миг, но видя, что его слова не возымели эффекта, принял решение. Флора не понимала, что на уме у этого наглеца, когда ее резко прижали к теплому торсу. Да что он себе позволяет? Опомнившись, она принялась молотить руками по его грудной клетке, надеясь выбраться, но хватка не ослабевала. Только почувствовав, что девушка сдалась, Огрон чуть расслабил объятия, слыша приглушенные всхлипы. Две пары глаз пересеклись, желая удостовериться в адекватности друг друга. — Все в порядке? — вопреки всему, поинтересовалась Флора, замечая растерянность в синем омуте. Кажется, они в одночасье поменялись ролями. — Да, — рассеянно ответил Огрон, сбрасывая наваждение. И почему это он сейчас безмозгло открывал и закрывал глаза, словно прикоснувшись к чему-то неизвестному и запретному? — Извини, мне не стоило начинать истерику, — она отстранилась и легла, уставившись в потолок. — Спасибо, с ролью чуткого слушателя ты справляешься на отлично, — тень усмешки проскользила по сомкнувшимся в тонкую полоску губам. — Не обольщайся, — хмыкнул териоморфный дух, придя в себя. Потом посмотрел на потянувшуюся девушку и последовал ее примеру — прилег на смятое покрывало, подложив под голову руки. Тишина мягко укутывала, согревала не хуже шерстяного одеяла. Мерно тикали часы, отсчитывающие секунды жизни. По потолку блуждали две пары глаз в надежде найти ответы на все вопросы. Но потолок молчал. Молчали стены, внутренний голос и они сами. — Помоги мне сделать что-нибудь непоправимое, — тишину внезапно разрезал тонкий голос. — Что-нибудь такое, за что в рай я точно не попаду, — лезвие вонзалось в уют, словно в подтаявшее масло. — Что? — недоуменно переспросил Огрон, сдвинув брови. — Я не хочу больше держать себя в рамках, мне надоело быть правильной, я не вывожу, — пояснила Флора, приподнимаясь на локтях и чуть нависая над ним. — Пожалуйста, — снова это «волшебное» слово, подействовавшее в прошлый раз. — Плохие девочки не говорят «пожалуйста», — верно подметил демон, странно сверкнув глазами. — Ты не понимаешь, о чем просишь, — слишком тягостный выдох. — Нет, понимаю, — тонкие пальцы невесомо коснулись его кадыка, спускаясь к вороту пуловера. Девушка перекинула одну ногу через его туловище, ловко оседлав. — Давай проверим, может, это и есть сокровенное желание? Огрона будто пригвоздили к кровати. Что еще учудит эта феечка? Ее крыша вообще собирается лететь обратно? — Сомневаюсь, что желание совокупления является тем самым, — серьезно проговорил он, своей наставнической интонацией вгоняя девушку в краску. — Это больше, чем просто желание переспать с тобой, — продолжала убеждать Флора, уперевшись ладонями ему в грудь. — Это снятие барьера, ворота в другую жизнь без дружбы, мира и жвачки… и свобода. Помоги мне, — зелень в глазах полыхала, жар объял все ее тело. Нет. Нет. Нет. Он не станет этого делать. Развращать ее в обмен на полцены расторжения их договора? Глупо. Он сам не знает, чего хочет. В этот момент Огрон ощутил себя на месте отца в ту злополучную ночь в мотеле с его матерью, когда они зачали нелюбимого сына. Отец не был глуп, чтобы не знать, откуда берутся дети — ему нравилась та женщина. Но у каждого действия есть последствия. Теперь мать мертва. Простому человеку не место рядом с такими, как он. Огрону стало тошно от одной мысли о том, что он идет по стопам отца. — Есть еще немало способов перейти на темную сторону, — наконец, сказал он. — Я хочу прямо сейчас, Огрон, — не унималась Флора, с нажимом смотря в синие глаза. — Нет, — твердо ответил демон, приподнимаясь на руках. Он не сможет. Пусть эту девчонку погубит кто-то другой. Ее наивность сквозила сквозь кожу — Флора сама не знала, на что идет. Розовое стекло из блестящей оправы могло и глаза выткнуть. — Почему? — подозрение и разочарование отчетливо отразились на милом заплаканном лице. — Я тебе не нравлюсь? Или ты не хочешь разорвать эту гребаную связь между нами? — Ты не понимаешь, на что идешь, — практически выплюнул он, закипая, словно чайник. — Мир, дружба, жвачка — не такой уж и плохой вариант. И, если ты не забыла, тебе еще придется исполнять мое желание, чтобы разорвать контракт, — почти крик. — Я помню, — с надрывом сказала она, отползая назад от испуга. Неконтролируемые эмоции Огрона были страшнее одиночества. Какое-то удушение расползалось по ее телу. Флора чувствовала, как вязкая жидкость мешала глотать, а слезы подступили к глазам. Девушка отвернулась и в который раз за сегодняшний вечер заревела белугой, предпочитая провалиться сквозь землю. — Уходи, — прохрипела она, швыркая носом. Огрон провел рукой по лицу, пытаясь смахнуть липкое напряжение, и несколько раз вдохнул полной грудью. Стоило успокоиться. Только не слезы. Вот снова, из-за него. Почему-то он не хотел уходить отсюда на такой ноте, хотя чувствовал, что пора. Он всего лишь поступил так, как считал правильным. И все-таки хотелось еще раз ощутить то человеческое тепло, хотя бы со стороны посмотреть на то, как зеленые глаза засверкают радостью, а на искусанных губах мелькнет жалкое подобие улыбки. Хотя бы посмотреть, раз уж прочувствовать ему не дано… Парень подполз к подрагивающей девичьей спине и аккуратно положил руку на плечо. Флора попыталась извернуться и стряхнуть ее. — Перестань, ты ни себе, ни кому-то другому этим не поможешь, — демон развернул ее к себе лицом. — Отстань, — бросила девушка, но, наперекор словам, уткнулась носом в плечо Огрона и беззвучно затряслась. Он обхватил фею руками и молча гладил по спине, позволяя навалиться на себя. Вскоре тело полностью успокоилось, а из-под разметавшихся волос стало доноситься лишь посапывание. Огрон медленно подтянул ее на кровать и укрыл покрывалом свисающие ноги. Флора тихо простонала во сне, силясь пробормотать очень важные, как ей казалось, слова. Неожиданно ее рука опустилась на мужское бедро. Огрон встрепенулся и оглянулся, думая, что все же разбудил фею. Однако девушка лишь чуть повернулась во сне, не убирая руки. Демон сидел и нервно покусывал губы, смотря то на ее ладонь, то на дверь. Вздох раздумий разнесся по комнате — и парень опустился рядом с феей, перемещая ее руку себе на пояс. Атмосфера безмятежности и спокойствия клонила в сон, и он знал, что сегодня никаких кошмаров не будет. Впервые за долгое время ему так хорошо. Он не понимал почему, но очень хотел прочувствовать это еще много раз. Флора напоминала ему мать, вызывала привязанность и требовала взаимности во всем. Она требовала чувств — той непозволительной роскоши, находящейся у демонов под запретом. И внезапно Огрон понял, чего искренне и безоглядно желает. — Я хочу быть человеком, — хрипло прошептал он для того, чтобы эта ускользающая мысль обрела оболочку. Жилистая рука притянула Флору поближе, и Огрон прижался губами к карамельным волосам. Пожалуй, все складывалось даже слишком просто. Душа Флоры в обмен на избавление от демонической сущности. Такова цена его свободы. Он знал: она будет согласна. Но и у этой медали была обратная сторона. Циничная, коварная, расчётливая Флора. Свободная от ответственности, морали и мук совести девушка. Бездушная фея. То, чего она хотела, то, что ей представлялось действительно желанным. Как и подобает демону, он снова решил все за других. Он не готов заплатить такую цену. Впервые глубоко внутри что-то шевельнулось, впервые он дорожил чем-то, кроме собственной выгоды. Нельзя дать ей сделать этот опрометчивый шаг. Он дал слабину, оказавшись не в силах выполнить условие. Слишком много эгоизма, чтобы лишить себя отдушины в лице Флоры. Пусть пока так, потом он что-нибудь придумает. Будет лучше, если контракт продлится вечно.