Азирафель.
15 июня 2019 г., 00:58
On mord toujours la même pomme
***
Он не знал, когда это вошло в привычку. Когда стало самим собой разумеющимся, чем-то обыденным. Первым был случай в Риме, когда Кроули в очередной раз вытянул его из какой-то передряги, в которую сам же и втянул. Они оба были изрядно пьяны, хотя ангелам, ровно как и демонам, пьянеть не полагается. Кроули, видимо, нравилось ощущение: что-то обжигающе спускается вниз по глотке, создавая тепло в желудке, от чего во рту появляется кисло-сладкий привкус. Времена крепкого алкоголя тогда ещё не настали, но пары бутылок вина вполне хватало, чтоб вызвать шаткость в ногах у человеческой оболочки. Он не помнил, как это случилось. Хотел бы не помнить. Но ангелы не способны забыть ни секунды своего существования, подобно людям, так что он хранил в памяти каждый миг того вечера. Огненные волосы, пахнущие мандаринами и удушливой жарой, глаза, тогда ещё не скрыты от человеческого взора, в которых пылало желание и ярость. Искушение. Надругательство. И то, как он проснулся один, на твёрдой поверхности, которую тогда называли кроватью.***
Ни одной весточки за почти пол тысячи лет, ни одного знамения. Азирафель не искал встречи, не ждал её, как это было когда-то. Наоборот — избегал. Брал самые неинтересные задания на окраинах обитаемого мира. Проповедовал. Даже каялся как-то раз в вечерней молитве, хотя прекрасно знал, что Бог не слушает молитвы. А потом снова этот взгляд змеиных глаз, эта нахальная улыбка. Приветствия, язвительные фразы, будто они старые друзья (ну, а кто же, в самом деле?). И снова вино, снова разговоры о делах и службе. Снова холодная постель на утро. Попытка отстраниться, не чувствовать того, что способно прочувствовать лишь человеческое тело. Он ощущал себя очернённым, грязным, грешным ли? Нет, скорее обиженным, оставленным на произвол судьбы ещё на тысячу лет. Не то, чтобы Азирафель искал этих встреч. Кроули сам находился, среди раздора и мрака. Он лишь утолял плотскую потребность в выпивке и теле. Чужом теле. Ангельском. Будто плата за каждую из их встреч. Он всегда приносил с собой уйму занимательных историй, уж куда более интересных, чем ангельские. Грех ведь всегда был увлекательнее. Узнать, что там, за чертой. Это подтверждалось уже не первую тысячу лет, начиная с Эдема. Люди не способны находиться в неведении, а знания несут с собой искушения. Вернее, знания ими и являются. Ангелам, подобным Азирафелю, остаётся лишь вновь и вновь возобновлять надежду на какой-либо баланс. Выполнять грязную работу, недостаточно грязную, чтоб пасть, но и ангелом особо себя уж не чувствуешь. Им внушают, будто они несут чистоту и свет меж людьми, сеют семена искупления в этом погрязшем в разврате мире. Мире, полном крови, болезней и смерти. Иногда Азирафель удивлялся, как сам ещё не пал. Вновь и вновь предаваясь (не)своей единственной слабости. Зачем он Небесам? Такой несчастный, слабый, податливый. Уязвимый. Неужели это и есть Неисповедимый Замысел? Первую тысячу лет он уверял себя, что ему это не нужно. Что он не получает никакого удовольствия, только лишь благодарит демона за внеочередное спасение. А когда внеземные часы начали отсчёт пятой тысячи лет, когда царапин и следов от укусов было уже не счесть, он вдруг почувствовал что-то едкое и соленое, обжигающее его щеку. «Может, останешься?» спрашивает ровным тоном. Отстранённо. — Некогда, — Кроули даже не смотрит на истерзанную им же ангельскую спину, на которой выступили капельки пота, — есть дела во Франции. Ангел слышит, как за спиной Кроули поправляет очки. Не знает точно, когда в последний раз смотрел ему в глаза. По человеческим меркам неизмеримо давно, для вечности, предначертанной ему ангельской сущностью, — лишь миг назад. — До встречи, ангел, — режет слух. Он не обернётся и не скажет ничего в ответ. Ангелы не плачут.***
Судьба сводит их уже в Англии. Их ‘случайные’ пересечения участились, они даже заключили своего рода сделку. Кроули угощал его в лучших ресторанах мира, зная наперёд, перед какими деликатесами Ангел не способен устоять. Порой даже не заказывал выпить, будто плотские утехи перестали его интересовать. Они говорили, смеялись, встречались, даже не договариваясь о месте и времени — просто один знал, что второй придёт, и ждал. Кроули был своеобразным другом, но безусловно интересным. Никогда не пытался казаться лучше в глазах Ангела, а темы для разговоров не заканчивались, пусть даже они встречались по несколько раз на декаду. Азирафелю так и не удалось привить ему вкус в литературе и искусстве — всех людей демон презирал, а то, что сделано их руками считал смехотворным и недалеким. Кроме виски и музыки, их он считал лучшими заслугами людского рода. И всё равно, по какой-то причине продолжал искушать деятелей науки, в следствии чего их души навсегда заперты в пучинах Ада. Азирафелю на миг, на ангельский миг длинною в несколько десятков лет, даже показалось, будто все было сном. Будто не было никакой боли, слез и обиды тоже не было. Это просто один из тех ярких снов, которые снятся ангелам. А потом случилась Франция. И жар Революции захватил их обоих. За неписаными правилами, Азирафель был тем, кто должен был вершить чудеса. Но на деле им почти всегда оказывался Кроули. О да, он был способен на чудо. Нежданное, дерзкое, граничащие с безумием спасение почти что из-под лезвия гильотины. Ангел улыбается, как только слышит хриплый насмешливый тон за спиной. — Тебя же могли развоплотить за доли секунды, ты хоть понимаешь? — шипит он за столом ресторана, пока ангел мирно смакует вторую по счету порцию блинчиков. — Да, могли, — его тон абсолютно спокоен, — а тебе-то что? — Я… — запинается, мог бы Азирафель посмотреть ему в глаза в этот момент, он бы увидел, как Кроули отводит взгляд. Демоны не отводят взгляд, — я мог друга потерять. — Так мы друзья? — Лучшие, а кто же ещё? — говорит, и заказывает бутылку портвейна. А потом вторую, почти не кривится от каждого глотка. Он не уходит на следующее утро, и на следующую ночь тоже. Азирафель успевает сосчитать родинки на его спине и маленькие ссадины на руках. Ему кажется, лишь кажется, что все в порядке. Ведь Кроули все также не снимает очки, не разрешает касаться себя после рассвета. Касается здесь только он. Будто передаёт Ангелу частичку своей злости каждую ночь. И уходит, ничего не сказав, оставив окно нараспашку, забыв запонки на столике возле кровати, не дождавшись рассвета. О нём напомнит лишь пара темно-красных волосинок на подушке и аромат гари на простынях. Азирафель хранит их в крошечном амулете-брошке. И побледневшие к утру следующего дня царапины.***
Лондон, 1862 Он хорошо помнит, как впервые обратился к Демону «дорогой мой». Как тот вздрагивает и кривится. «Никогда не обращайся так ко мне». Со временем Кроули привыкает. — Дорогой мой, я не собираюсь давать тебе таких гарантий, — тут уже вздрагивает Азирафель, услышав просьбу друга. — Это всего лишь часть договора. Если ты не способен предоставить мне этого, я найду того, кто может. — Начинай поиски, я на это не соглашусь. — Вчера ночью ты был на многое согласен. Он переступает черту. Он знает, ведь искорки в глазах видны даже сквозь темные стекляшки очков. — Не думаю, что я буду рад твоему визиту вновь, — в этой реплике было больше презрения и стыда, чем когда-либо за долгую жизнь Ангела, — наш договор исчерпал себя. Не касайся меня больше. После того разговора в парке они не виделись почти сто лет. Не то, чтобы Азирафель скучал, не то, чтобы никогда больше в мыслях не обращался к Демону. Но что-то внутри его перевернулось, сломалось, исчерпало себя. Осталась пустота, которую он пытался заполнить благими деяниями. Пытался. Он попадал не в одну передрягу, из которых порой сам не ожидал, что выберется. Иногда ему бы не помешало маленькое чудо из Преисподней. Но чуда не происходило. А он был слишком горд, чтоб умолять. Все же, как он говорил ещё во Франции, у него есть принципы. Не раз ловил себя на мысли, что смеётся с этой фразы, брошенной без задней мысли. Какие,***
Никак не ожидал встретить Энтони в логове нацистов. Энтони — к чему такое странное изменение имени? К чему он вообще здесь? Пришёл насмехаться над ним, или к чему это ненужное геройство, будто хождение по святой земле не причиняет ему нестерпимую боль? Впрочем, не важно. Пусть поскачет. — Зачем ты здесь? — спрашивает Азирафель уже после. — Сотворить незначительное Дьявольское чудо, зачем же ещё? Вот, кстати, твоя макулатура, — снова эта ухмылка, надменный тон — Не стоило. Я бы справился сам. — Не справился бы без вовремя упавшей бомбы. Даже не отблагодаришь меня? — Нет, я уже говорил не прикасаться ко мне. — Я не о… Подбросишь меня до дома? Ведёт все также Кроули, Азирафель сидит на пассажирском сидении и смотрит в лобовое стекло на пылающий город. Рад ли он видеть рыжую шевелюру после стольких лет? Он не знает. Кажется, впервые всезнающий ангел не знает чего-то столь простого. Все смешанное. Все яркое от огня, все серое от дыма. Они прощаются все также почти без слов. Пара любезностей, не более. — Слушай, ангел. Прости меня за Лондон? Азирафель выходит из машины молча. Не думая ни о чем, может, лишь о том, как поскорее добраться к своему магазинчику.***
Сохо Лондон, 1967 — Ты высказал своё мнение на этот счёт 105 лет назад. — И я не изменил его, но не могу, — «не хочу» думает он, — позволить тебе рисковать своей жизнью. Даже ради подобной затеи. Простил ли он его? Не за тот разговор в далеком для человеческого восприятия 1862, а за все почти шесть тысяч лет. Да, наверно, ангелам положено отпускать обиды. И, хотя сейчас уже мало кто из подобных ему придерживается этого правила, Азирафель верен Божьим заповедям. Некоторым из них.***
Лондон, наши дни Время сглаживает многое. Особенно старые обиды. Они всё также ужинают вместе время от времени. Все договоры и соглашения остались в прошлом, в нескольких веках назад. Теперь лишь старые друзья, пьют игристое или полусухое приличной давности. Азирафель даже***
«Ты мне даже не нравишься» «Нет, нравлюсь» Нравится, ещё как нравится. Только это однобокое чувство. Кроули не изменит своей природе — ему нравится только контролировать, помыкать, получать. Он не отдаст Ангелу ни грамма своей любви, ведь тот прекрасно знает. Апокалипсис уже на пороге, не долго осталось ждать, пока его почти падшую натуру не сотрёт с Земли адское пламя. А иначе он сам измучает себя жаждой посмотреть хотя бы ещё раз в эти Дьявольски искушающие глаза.
Примечания:
« On mord toujours la même pomme » — «Мы кусаем все то же самое яблоко»
