Анекдот

Перед сном Данковский порылся в шкафу. Там он нашел старые рубашки. На одной было пятно у ворота, на другой — дырка. Подумав, он надел ту с дыркой, – все лучше, чем спать голым. А вот Бурах как улегся, так и уснул. Данковский бросил рубашку с пятном назад в шкаф и лег тоже. Кровать у Бураха была широкой для одного человека, но все же тесноватой для двух мужчин. Тем не менее, ни теснота, ни боль в плече не помешали ему уснуть почти сразу же. Спал Данковский глубоко и в кои-то веки без дурных снов. Никогда не жаловался на сон, даже самые жесткие переживания не мешали выспаться и начинать день с ясной головой. А стоило сюда приехать, как каждую ночь снилась какая-то муть. Во сне казалось, будто за каждым образом прячется что-то важное. Стоит только связать воедино все подсказки из снов, предсказания и суеверия горожан — и все станет ясным. Найдется источник Песчаной Язвы, ключ к вакцине, способ победить смерть раз и навсегда. Просыпаясь, Данковский понимал, какой же это бред. Перенапряжение делало свое дело. Спал Данковский потому рывками и остальное время перебивался кофе. Жевал лимоны, читая документы, просто чтобы не уснуть прямо над бумагами. Времени не хватало катастрофически. Утром разлепив глаза, Данковский долго осоловело пытался понять, где он. Не в Обсерватории у Евы Ян, где ночевал он обычно. Закрытые шторки, ковры на стене и пыль везде. А за спиной чувствовал он человеческое тепло, что было совсем удивительно. Только двинув плечом, пытаясь перевернуться, Данковский вспомнил вчерашнее. Он чуть не застонал, да не от боли, а от стыда. Так попасться! Всегда нужно держать ухо востро. Да и ладно, если бы просто поранился, так ведь и репутацию себе подпортил. А теперь два доктора ранены, а они и без того вымирающий вид в этом городе. Данковский прислушался к глубокому дыханию мужчины за его спиной. Будить Бураха не хотелось. Сейчас бы тихо уйти, чтобы не было неловкости между ними. Хотя чего там, неловко было бы только Данковскому, с Бураха все стекало как с гуся вода. И когда в него выстрелили, он не выглядел особо впечатленным. Чего тут нервничать — всего лишь дуло перед лицом. И только узнав Данковского, он изменился в лице. Сейчас Данковский испытывал даже удовольствие, вспоминая это. Если от всех других он хотел бы больше невозмутимости и спокойствия, то с Бурахом было наоборот. С ним Данковский чувствовал себя дерганным невротиком, который психует из-за такой мелочи как эпидемия, скосившая полгорода. А Бурах его выслушивал, кивал и шел дальше работать. Может, он боялся, дрожал по ночам и мыл руки по двадцать раз в день, но Данковский ничего этого не видел. Все же Данковский перевернулся. Рассматривать спящих людей он не привык. Это всегда казалось странным. Что ты там увидишь у спящего, чего нет на лице бодрствующего? Как оказалось, что-то все же было другим. Данковский приподнялся на локте, осматривая лицо Бураха. Может, потому что глаза закрыты… но нет, не в такой мелочи дело. И нельзя даже сказать, что Бурах выглядел расслабленным и спал, как младенец. Брови все ещё хмурились, будто он во сне тоже решал какую-то задачу. Данковский от всей души ему сочувствовал. Настоящий покой похоже им обоим только снился. Выглядел только во сне Бурах мягче. У него был тяжелый лоб и низко посаженные брови. Как ни смотри – человек с тяжелым характером. Когда Данковский впервые встретил Бураха в Управе, был готов звать патрульных. Ладно, если бы просто был угрюмым, такие просто могли кинуться с кулаками на тебя, потому что ты забрал их мертвых на кладбище. А вот такие спокойные и сосредоточенные люди могли и нож достать. Не от особой злости, а потому что надо. Надо — спасут. Надо — зарежут. А сейчас Бурах выглядел просто парнем, может, на пару лет его младше. Хотелось убрать волосы со лба, пригладить его. Закрыть одеялом, пусть спит. Он заслуживал чего-то лучшего, чем все это. Мертвого отца, клевету, чуму в родном городе. Смотри, ни в чем не сомневался. Коллега сказал, что бандит лежит, значит – бандит. Сам небось прохожих не пугал. Родной город все же. Тихо-тихо Данковский оделся и пошел к выходу. У стола задумался, положил антибиотики. Больше у него с собой не было, но черт с ним. В Управе заберет свою долю. Провел прощальным взглядом по осиротевшей кухне и сказал в никуда: — Homo homini lupus est. Зря ты так, коллега. В такие времена никому верить нельзя, даже самому себе. Кто ночью разберет — бандит или прохожий?.. А я не могу умереть. Мне нельзя. Мне спасать не только город, а человечество. Данковский тряхнул головой. Не зря, конечно, он говорит это здесь, подальше от ушей Бураха. Зарезал бы ведь, если бы услышал. Ещё бы знать, почему при этой мысли ему было скорее смешно, чем страшно.