Липовые отношения

      Эх, жизнь моя жестянка. Машка вон на Бали отдыхает, фотки присылает, а я? Послала ей в ответ фото моей опухшей после недавней встречи с пчелой мордашки и еще сфоткала ей спину Платонова, по которой нещадно прошлось крапивное возмездие. Но то были события трехдневной давности. Теперь же все более или менее утряслось, мы вернули себе человеческий вид, а Платонов снова принялся изводить меня своими заданиями, чтоб я свалила от этой райской жизни поскорее. Не дождется. Сейчас, вот только допасу гусей его дурацких, и найду ему какую-нибудь пакость. В конце концов в моих же интересах, чтобы пари окончилось как можно раньше. Его присутствие в моей жизни выбивало из колеи мои всегда упорядоченные и размеренные мысли, напоминая о тех студенческих эпизодах с его участием, которые я бы предпочла забыть. Теперь же оно имело постоянную основу и сопровождалось весьма тесным тактильным контактом. Не настолько тесным, конечно, чтобы смутить бывшую замужем девушку, но достаточно волнующим, чтобы разбередить старые душевные раны юной институтки в круглых очках. Короче, надо срочно что-то делать с этим спором.       За этими радостными мыслями я совсем забыла о гусях, которые уже умудрились залезть в местное озеро, куда добровольно-принудительно их пригнала моя всевластная рука с длинным прутиком на вечернюю кормежку. Травы здесь было завались, простора тоже, так что пусть наслаждаются. Но из озера их, наверное, все же нужно вытащить. — Тега-тега-тега, — ага, так они меня и послушались. Вместо того, чтобы кинуться ко мне, радостно размахивая крыльями, они только глубже зарылись в илистый песок на берегу. Ну и ладно, птички лучше знают, что им для счастья надо.       На том и порешив, я отправилась обратно в деревню, напоминая себе вернуться за ними через два часа. А что, коровы же пасутся сами. Куда они тут деться-то могут?

***

— Ты что, оставила их одних? — Платонов укоряюще посмотрел на меня исподлобья, критически осматривая место преступления. — Ну да, а куда они денутся-то? — пожалуй, я слишком опрометчиво понадеялась на гусиную сознательность. Иначе не стояла бы сейчас на пустом бережку, угнетаемая немым укором в глазах Платонова. — Куда-куда? — он озадаченно потоптался на месте, опытной ищейкой шаря по примятой траве. — В лес, куда ж еще. — В лес? — я проследила за его взглядом, направленным на ту сторону озера, где вдалеке виднелись верхушки стройных сосен. — А как они туда добрались? — Да как хочешь — хочешь вплавь, а хочешь влет, — какая уместная ирония, нашел время. — А Макар Степаныч знает? — я в ужасе подумала о добром старичке, который только недавно лишился доброй половины своих медоносных труженниц по моей, Дарьи-тридцать-три-несчастья-Трофимовой, вине. — Нет еще, но узнает — надо же как-то их возвращать, — Платонов озабоченно почесал затылок, по-видимому, прикидывая план предстоящей спасательной операции. — Если найдем, конечно. До утра чего только не случится. — Зачем до утра? Поехали сейчас, — я твердо вознамерилась спасти бедных пернатых из темных чащобных лап. — Трофимова, ты чего? Вечереет уже, час-два и темнеть начнет. Или ты думаешь, что они тебя прямо там, на бережку, дожидаются. Только подъезжай и бери, — и вовсе не обязательно смотреть на меня, как на неразумного младенца, сам-то прямо больно умный. — Мы завтра с дедом поедем. — А если их там дикие звери растерзают? — он еще и смеется надо мной, замечательно, опять какую-то чушь сморозила. — Трофимова, какие звери? Там леса-то три сосны всего, это тебе не карельская тайга. — Ну и ладно, — насупилась я, злясь на саму себя, что дала повод этому умнику насмехаться надо мной и в очередной раз подвела Макар Степаныча.       Ну что ж, я эту кашу заварила, мне, как говорится, доваривать ее до конца. — Ты чего там застыла? Домой пошли, потеряешься еще, — Платонов сейчас окончательно принизил мои умственные способности и только укрепил меня в моей решимости совершить очередную глупость. — Да, только я в магазин зайти хотела, у нас молоко закончилось, — на ходу придумала я, мечтая поскорее от него отвязаться. — А ты пока иди домой, подготовь как-то дедушку. — А, слинять, значит, хочешь? Боишься к дедушке идти, понимаю, — понимает он, как же, тоже мне, понимающий нашелся. — Ну и хитрая же ты, Трофимова, — ты даже не представляешь, как ты прав. — Ага, ну пойдем же скорее, — я проворно уцепилась за его локоть и бодрой рысью двинулась к магазину, таща за собой прифигевшего от моей наглости Платонова.       Как только мы дошли до сельпо и наконец распрощались, я зашла внутрь и вместо молока купила карманный фонарик, на случай если не успею вернуться до темноты. Я должна сама вернуть этих гадких птиц, если не хочу навсегда остаться предметом чрезвычайно остроумных колкостей Платонова.       Вернувшись на исходный пункт, я задумалась, как перебраться на другой берег. Варианта было два — в обход или на лодке. В обход было долго, на лодке — небезопасно. Я выбрала второй вариант. Времени мало, а дело не ждет. Забравшись в это обшарпанное судно, я, чувствуя себя Дюймовочкой, плывущей прямо в лапы противной жабе, отшвартовалась, с трудом ворочая тяжелые весла. Проплыв примерно половину, я стала замедлять ход — руки едва поднимались от усталости. Где-то рядом крикнула птица. От неожиданности я выронила одно весло в воду. Свесившись за ним, я совершила роковую ошибку — лодка накренилась и опрокинулась. Захлебываясь, я уцепилась за деревянный край, выравнивая дыхание. Так, ладно, без паники, плавать я умею, выплыву как-нибудь. Следущие пятнадцать минут были самыми страшными в моей жизни — я никогда не плавала на такие расстояния и от этого еще никогда не зависила моя жизнь. Кое-как добравшись до заветного берега, я развалилась прямо на земле, тяжело дыша. Сил почти не осталось. Вдобавок ко всему я потеряла фонарик, а солнце стремительно садилось. Мне стало по-настоящему жутко. Теперь я уже не была так уверена, что моя идея была так уж хороша. Я ведь даже не сказала Андрею, что поеду сюда. И как теперь выбираться отсюда, без лодки, спичек, связи и света? Надвигающаяся истерика была уже на подступах, готовая в любой момент активизировать слезные железы, но я усилием воли заставила себя успокоиться. Да, я никогда не ходила в походы, не ставила палаток, не была бойскаутом да и со спортивным ориентированием дела у меня обстояли, прямо скажем, не очень. Но жить хотелось, прямо здесь и прямо сейчас очень хотелось жить. И Платонова рядом. В голове совсем некстати всплыл образ Андрея, ловко разжигающего костер на одном из наших немногочисленных студенческих пикников. С ним почему-то всегда было спокойно и надежно.       Дрожа от холода в мокрой, прилипшей к телу одежде, я сидела на камне и предавалась рефлексии. Вспомнился тот поцелуй в подсобке. Платонов тогда в очередной раз высмеивал мою влюбленность в Лерницкого, а я, вспылив, доказывала ему, что он ничего для меня не значит. Тогда Андрей спросил, значит ли кто-то для меня что-нибудь? Я упорно отпиралась, и, чтобы доказать ему сама не знаю что, я сказала ему, что я могу поцеловать любого и ничего при этом не почувствовать. Он, естественно, не поверил. Я, естественно, из принципа пошла до конца и поцеловала его. Уже потом, начав встречаться с Лерницким и сравнивая его поцелуи с тем, я вынуждена была признать, что соврала тогда и Андрею, и себе. Пришло время наконец быть честной самой с собой — мне никогда не нравился Лерницкий и я подсознательно проецировала на него образ Платонова, желая при этом убежать от оригинала. Из меня вырвался нервный смешок. Почему это озарение должно было посетить меня именно сейчас, стоящую на пороге пневмонии или, того хуже, смерти в полной безвестности под осинкой в лесу. На фоне всех этих событий печальная судьба потерянных гусей сама собой отошла на второй план. Да уж, такая себе из меня спасительница.       Ночевать прямо на берегу как-то не хотелось, да и от бездействия дрожали не только нервы, но и все мои онемевшие от холода конечности. Решив исследовать прибрежную часть леса, я нетвердой, слегка пошатывающейся походкой двинулась в глубь, оставляя мокрые следы шлепающими от воды ботинками. На мою беду, тут недавно прошел дождь, и я буквально увязала в грязи, пока пробиралась между колючими ветками. Но все же это было лучше, чем просто сидеть и ждать у моря погоды, — я хоть немного согрелась и отвлеклась от дурных мыслей. Исследовав парочку пригорков, я в последних лучах уходящего дня нашла дикую землянику и восприняла это как добрый знак. Интересно, а подземного источника, бьющего ключом, тут нигде поблизости не намечалось? Как же хочется пить. И спать. Усталость и переживания последних нескольких часов вдруг разом навалились на мои хрупкие веки, но спать было нельзя. Мало ли что ночью могло случиться. О том, что меня могут найти, я даже не мечтала.       Где-то совсем рядом послышался шорох и как-будто топот сапог. От страха я замерла на месте, инстинктивно сжимая кулаки и давя весь мой нехитрый ужин. На смену голоду пришел ужас. А что, если тут и вправду кто-то водится? Но шаги вроде человечьи. А вдруг это какие-нибудь маргиналы, браконьеры, да мало ли кто? В состоянии дикого стресса мозг отказывался мыслить рационально. Вместо того, чтобы попросить помощи, я резко стартанула дальше в лес, слыша, как шуршат раздвигаемые ветки у меня за спиной. Сердце просто заходилось от ужаса, глаза почти не разбирали дороги в густых сумерках, а легкие горели от быстрого бега. Сзади раздался окрик. Но я не слышала ни слова, в голове билась только одна навязчивая мысль — бежать и не останавливаться. Шум не прекращался. Голос упорно звал кого-то. «Может, меня?» — промелькнуло у меня в сознании, прежде чем я зацепилась ногой за выступающую корягу и плашмя повалилась на сырую землю. Шаги стали громче. Вдруг совершенно некстати вспомнился рассказ Толстого «Два товарища». Видимо, мой медведь был уже близко. Сердце уже почти не билось, сжавшись в ожидании неотвратимого. — Даша! Ну наконец-то, слава богу, ты жива, — меня перевернули и сгребли в охапку. В нос ударил знакомый запах дедушкиной мази, которой я еще сегодня утром намазывала ворчащего Платонова. — Андрей, это ты, — я с силой вцепилась ему в воротник, давая выход долго сдерживаемому напряжению. — Ты пришел! — Конечно, я пришел, дурочка, — он нежно гладил меня по спутанным волосам, не прерывая поток моих рыданий. — Чего ж ты в лес-то полезла? Одна, да еще и ночью. Я прихожу, тебя нет. В магазине сказали, ты фонарь купила. Пошел на озеро, лодки тоже нет. Ну что ж ты глупая такая. — Сам ты глупый, — обиженно засопела я, отстраняясь и размазывая соленую влагу по щекам. Силы спорить вновь вернулись ко мне, значит, жить буду. — С тобой все в порядке, ты поранилась? — Андрей обеспокоенно разглядывал мои красные липкие руки и грязное лицо. — Нет, это я ягод в лесу нашла, — я неловко шмыгнула носом, пока мой нежданный спаситель вытирал мне пальцы куском фланели, лежавшей в кармане его куртки. Он, кстати, был похож в ней на полярника. Такой большой и сильный. И немножко злой. — Трофимова, ну ты в своем уме? — он уже закончил с пальцами и теперь перешел на мое зареванное лицо. — Ты знаешь, что это за ягоды? А если они ядовитые? — Это была земляника, кажется, — я только пожала плечами, не имея достаточно сил и энергии, чтобы возражать, и просто тихо радуясь, что теперь не одна в этом жутком лесу. — Кажется ей. Когда кажется, Трофимова… Ну и зачем ты пошла сюда? — снова повторил свой вопрос Платонов, завершая свои манипуляции с моим лицом. — Г-гусей искать, — жалобно протянула я, всхлипывающим от недавних слез голосом, озвучивая очевидное и невероятное. — Гусей искать, — передразнивая, повторил он и нервно усмехнулся. — Дома твои гуси. — К-как дома? — от неожиданности я даже икать перестала. — Да пошутил я. Ты как ушла днем, я их домой загнал. Ну я же не думал, что ты всерьез в лес пойдешь.       Первые секунды шока парализовали меня. Я не могла поверить, что все мои мучения и тревоги были прожиты зря. Следующей моей реакцией было жгучее желание долбануть его по башке этой самой корягой. Но едва я потянулась к нему, как тут же запищала от боли. — Что? Где болит? — тут же всполошился этот мастер розыгрышей, ощупывая мою лодыжку. — Я, кажется, ногу подвернула, — похоже, конец моим несчастьям еще не настал. — Да не трогай ты, больно же! — Да, дело серьезное, — задумчиво протянул Андрей, оценивая масштабы катастрофы. — Уже совсем темно, дорогу назад не найдем. Завтра на рассвете пойдем, а сегодня в лесу заночуем. — В лесу? — я не хочу, мне страшно, пожалуйста, только не этот лес опять. — Не бойся, — он, видимо, прочитал мои мысли, улыбаясь моей по-детски смешной фобии. — Вот увидишь, он совсем не страшный. — Ну да, кому как, — пробурчала я, позволяя Платонову поднять мое бедное покалеченное тельце, потому как идти сама я уже не могла.       Спустя полчаса мой Рэмбо разжег костер, выудил из своего походного мешка плед и воду, заставил меня снять мокрую одежду — не без протестов с моей стороны, — закутал в плед и нахлобучил сверху свою полярную куртку. Теперь я была обложена с ног до головы, как цыпленок в вате. Только нога дергала и ныла. Но, увы, волшебного снадобья Макара Степаныча у Платонова в рюкзаке не завалялось. Прислонившись к толстому шершавому стволу дерева, я положила свою бедовую головушку на крепкое плечо несчастного Платонова, которому выпала незавидная роль моего жениха и защитника. Кстати, самое время учинить допрос. Кругом лес, он никуда не сбежит. — Платонов? — тихо позвала я, задремавшего было парня. Он зажмурился, резко выпрямляясь и шевеля палочкой потрескивающие угольки в костре. Тепло, исходящее от его жаркого пламени, наводило дремоту не только на Андрея, — я и сама была готова заснуть в любую минуту. — Что? — так же тихо спросил он, словно боясь разрушить царящее вокруг безмолвие. — Скажи, только честно, — я беспокойно перебирала пальцами фигурную вязь на его пушистом свитере. — Зачем ты предложил мне этот спор? Ведь не просто так.       Он только едва слышно хмыкнул, подбрасывая новых веток в затухающий костер. — Я и забыл, что ты всегда и во всем ищешь скрытый смысл, — особенно когда чувствую, что он там точно есть. — Ты не ответил, — упорствовала я, забыв о боли в ноге и сосредоточив все свое внимание только на нем. — Трофимова, ну что ты такая недогадливая? — Андрей тяжело вздохнул и посмотрел на меня. Блеск пылающего в ночи костра причудливо отражался в темной зелени его глаз. — Ты думаешь, зачем я вернулся? От тоски по Родине? — А что, нет? — наивно спросила я, боясь услышать ответ, который уже смутно представляла. — А то, что я приехал всего через пару месяцев после твоего развода, тебе ни о чем не говорит? — Мало ли какие бывают совпадения, — я поежилась от его пристального взгляда, пронзающего насквозь. — Да, совпадения. Чем же мне еще было заняться, как не играть в детские игры с ненастоящими свиданиями? — ладно-ладно, поняла я, не надо так на меня смотреть. — А сразу нельзя было сказать, по-человечески, а не вот это вот все? — Что сказать? Что я таскаюсь за тобой еще с универа, а ты не обращаешь на меня внимания? — он говорил почти шепотом, но звук его голоса буквально оглушал мой напрягшийся слух. — Ты таскался? Да ты только и делал, что задирал меня при всех, еще и Лерницкого поминал к месту и не к месту. — А что мне было делать? Ты же только на него и смотрела. Каждую перемену у его аудитории торчала, — в зеленых глазах на миг промелькнула ревность, чтобы тут же погаснуть, спрятавшись на глубине зрачков. — А может, я просто хотела от тебя отвлечься? — вопросом на вопрос ответила я, спрашивая у него то, о чем сама узнала только час назад. — Ты был всегда таким странным, непонятным, всегда таким разным. С Лерницким мне было проще. — Ну да, и поэтому ты развелась с ним едва ли не сразу после свадьбы, — в его голосе послышалась надежда, смешанная с неверием. — Потому что он не ты и он не умеет так мастерски проливать кофе на мой ноут. Между прочим, не я одна виновата. Или ты хочешь сказать, что ты не боялся отношений? Ты специально все это придумал, чтобы избежать ответственности, если вдруг окажется, что действительность не соответствует твоим ожиданиям. Признайся, ты просто хотел себя проверить. Будет ли со мной так же, как и с другими, оставив себе при этом открытые пути к отступлению. Просто уйти, ничего не теряя, объяснив это окончанием спора. — Да, хорошо, Трофимова, ты победила. Довольна? Люблю я тебя, со спором или без него, — он раздраженно выдохнул, злясь на меня за то, что я все-таки выбила из него признание, которое он не мог родить столько лет. Да что уж там. Я и сама хороша. — Очень, — я, как приличная девушка, решила взять инициативу в свои руки и поцеловать своего женишка в кои-то веки первой. И не скажу, что он был против. Пожалуй, стоит признать, что этот лес не так уж и плох.

***

— Ох, девонька, и как же это ты так умудрилась, — Макар Степаныч так и застыл при виде меня, въехавшей во двор на руках у моего верного рыцаря. — Да пропали бы эти гуси, тьфу на них. Нешто стоит ради них ноги себе ломать да здоровье калечить? И замерзла, поди, всю ночь в лесу провести. Андрей, ну что ты стоишь, неси девушку в дом. А я пока вам баньку растоплю. После такой-то ночки надобно косточки попарить.       Мы с Андреем заговорщически переглянулись. Ночка и правда выдалась что надо. Мы до утра не сомкнули глаз, следя чтобы костер, тепло нам дарящий, не потух. Столько мы не говорили за все те годы, что были знакомы. Зато теперь я с чистой совестью могу позвонить Машке и сказать ей, что ее навыки в метании букета не пропали втуне.       Нога моя, подвергшись чудодейственным свойствам дедушкиной мази и неустанной заботе Андрея, чувствовала себя гораздо лучше. И вообще, жизнь налаживалась. — Ну что, пойдем? — спросил Андрей, протягивая мне полотенце. — Только, чур, уговор — крапивой не бить. — У меня встречное предложение, — сказала я, поднимаясь с дивана и подходя ближе. — Молоко мы больше не пьем. И бандеролей не шлем.       Он только засмеялся, приподнимая меня над полом. — Пожалуй, мы можем это обсудить.       Макар Степаныч, наблюдавший за нами с лавочки во дворе, только качал головой и, улыбаясь своей доброй, мудрой улыбкой, приговаривал: — Эх, молодежь. Помню, и мы с бабкой когда-то жару-то давали. Андрей, ну что же ты, банька-то стынет! Поди, холодная совсем.