Сказки степные

      Сон не шёл.       Свет керосиновой лампы расслаивал Омут на части, по-кошачьи, невесомо ластясь к мягкому профилю, к понурым плечам, к ловким пальцам Даниила. Он работал вдумчиво, словно творил какое-то таинство: помещал на стекляшку тяжёлую каплю бычьей крови, бережно водружал её под линзу, почти ритуально склонялся над глазком. Снова. И снова.       Артемий лежал недвижимо, надеясь, что до глубины его сна Данковскому нет никакого дела. Знай столичный хмырь, что за ним уже с час наблюдают, точно посмеялся бы. Бурах даже представил снисходительный, пристыжающий взгляд. Он уже видел такой. Когда разговоры затрагивали местные предания, Даниил смотрел так же — покровительственно. Глупые легенды, сказки степные…       Сказки степные рассказывают детям. Данковскому до этих причуд нет дела: он предпочитает здраво смотреть на вещи и работать с физическими проявлениями болезни. Из редких сокровищ в его распоряжении кровь существа, не подвластного песчанке, и Даниил увлёкся настолько, что не замечал ничего вокруг.       Лёгкими движениями он подкручивал ручки микроскопа и что-то царапал пером на бумаге. В хитром мельтешении не было и доли сомнений, заминок, осечек. Артемий тихо завидовал, вспоминая, как поначалу трепыхался возле аппаратов отца, обдумывая состав нужной тинктуры. Словно котёнок, который никак не может вспомнить, с какой стороны есть мышь. Он терял драгоценное время, спотыкаясь о тяжесть наследства и полузабытые таинства.       Даниил, по крайней мере, умел обращаться со своим оборудованием.       Подушка пахла едва уловимой, лекарственной горечью и чем-то незнакомым. Чужим. За время своего пребывания в Городе-на-Горхоне Данковский успел пропитаться твириновой всепроникающей скорбью, но инородный холодный запах, городской запах, тоже никуда не исчез. Артемий улавливал его, как улавливает незнакомое любой зверь. И пытался распознать, но в голову приходили только антибиотики и миндаль.       Что-то мешало ему сомкнуть глаза. Усталость адской тяжестью вдавливала в постель, мысли вяло наматывали круги. Даниил работал беззвучно — Спичке бы поучиться, как надо соблюдать тишину, когда рядом отдыхает человек. Но сон не шёл.       Тёмные прядки на затылке Данковского лежали гладкими стрелами. Ворот рубашки плотно обхватывал шею. Над ней темнел пижонский шарф, красный, как засохшая кровь. От нечего делать Артемий попытался представить, как бы Даниил одевался, если бы был местным — и не смог.       В какой-то момент ритм действий сбился. Данковский замер, а затем опрокинулся на спинку стула. Работа застопорилась, и Артемий с интересом прищурился, пытаясь прочитать эмоцию — отчаяние? Печаль? Усталость?       — Ничего не выйдет, — вдруг прошептал Даниил. — Ты спишь, Бурах?       — Проснулся уже.       Артемий тяжело свесился с постели, потёр лицо. Спать хотелось страшно. Что за время... Невыносимая осень.       — Нам всё это не поможет, — продолжил Даниил. — Антитела и в самом деле есть, но…       Артемий слушал его сухие выдержки, закрыв глаза — звонкий ровный голос, слегка сдобренный разочарованием, успокаивал. Всё испортил скрип ножек стула по полу, когда Даниил закончил и поднялся. Развернувшись, он прижался поясницей к столу, и пятна света легли на его брюки, обрисовав жёсткую линию бедра.       — Мне жаль, — сказал Артемий. — Но это не конец. Будем искать дальше.       — Говоришь так, будто мы заодно.       — А мы нет?       Даниил взглянул спокойно и миролюбиво — Артемию нравилась эта черта сводить недоконфликты к ироничному отрицанию. За последние дни Бурах так часто сталкивался лбами со всеми подряд, а в особенности с друзьями детства, что начинал проникаться симпатией к Данковскому уже за то, что он не вспыхивает, как бумага, при любом разногласии. Девчонка эта невозможная, Клара, Форель с её печалями, дети с судами и следствиями, Рубин. Рубин, идиот, возомнивший себя чёрт знает кем, так вообще вставал на дыбы при любом упоминании отца, и от этого горело в груди, будто перца пережрал.       Спокойствие Артемия держалось на слабых подпорках — одной из них, к его огромному удивлению, стал чужак. Новый человек в змеином плаще.       — Мне хочется надеяться, Бурах, правда, — усмехнулся Даниил. — Но ситуация настолько непростая, а люди так изменчивы, что я уже не знаю, чему верить.       — Поступкам, — Артемий поднялся, в два шага добрался до стола и без разрешения взял записи. И ожидаемо не понял ни строчки, зато оценил почерк — лист был заполнен ровными изящными закорючками. — Наше дело — спасать город. Даже если он обречён. Этого должно быть достаточно, чтобы определиться со стороной.       — Мы можем прийти к разным мнениям в итоге, — Даниил потёр веки, опустил голову. — Хотя мне хотелось бы верить, что...       — Когда ты в последний раз спал, ойнон?       — Не помню. Мне ещё нужно наведаться к Каиным и...       — Нет, тебе нужно отдохнуть, — грубовато перебил Артемий. — Осень. Твирь цветёт. Дух тяжёлый и голова твоя тоже. Ты можешь упасть в обморок, да где-нибудь в заражённом районе. Неужели никто до сих пор не объяснил?       — Дел слишком много, — упрямо нахмурился Даниил.       — Помрёшь — делать их будет некому.       Данковский удручённо вздохнул, но спорить не стал.       Когда он потянулся убраться на столе, Артемий небрежно остановил его, сжал предплечье. Хватка была чудовищная, едва ли не на грани боли. С такими руками, пожалуй, ни жгуты, ни кандалы не нужны.       Даниил позволил себе капитулировать сразу: понимал, что в прямом противостоянии у него не было и шанса против того, кто мог в одиночку отбиться от толпы одонгов. Да и весь вид Артемия достаточно прямолинейно внушал превосходство.       — Ну? — устало спросил Даниил. — Силой в постель загонишь?       Звучало как-то неправильно, но цепляться к словам не было желания, да и голова и впрямь тяжелела ежесекундно.       — Ты не понял, — вкрадчиво-пробирающий голос Артемия упал в угрожающий бас. — Думаешь, всё это осенние забавы — друг друга степным маревом припугивать? Думал хоть раз, откуда они взялись?       — Откуда? — Даниил попробовал провернуть руку, намекая на вежливость, но Артемий проигнорировал и его вялые попытки выбраться, и личное пространство.       — Люди умирали, ойнон. Что за нелепость: врач, в разгар эпидемии погибший от инсульта. Даже не в стычке с мародёрами, от которых теперь спасу нет.       — Я тебя услышал.       — Точно услышал? — Артемий наклонил голову, пронзительно заглядывая в усталое лицо. — Тогда иди и ляг. Утром наведаешься к своим Каиным.       За причудливо изогнутыми прутьями окошка копошился Город, переживая очередную беспокойную ночь. Старое дерево покачивалось под порывами ветра, песнь трав наполняла воздух едва слышимым, равномерным гулом. При большом желании можно было уловить, как мечты бьются о грани башни детишек.       Артемий напоследок глянул на Даниила исподлобья и отпустил.       К ширме Даниил шёл, еле волоча ноги — и сил ему в итоге хватило лишь стряхнуть обувь. Едва голова коснулась подушки, тело расслабилось. Он уснул моментально.       Беззащитно подставленная спина почему-то заставила Артемия задержаться. Заодно ли они в самом деле? Он мог бы вогнать нож в эту спину. И спал бы спокойнее. Или нет?       Неопределённость их линии беспокоила, но Артемий решил — слишком рано давать юной связи название.       И ушёл, заботливо погасив свет.       Медленный воздух густой плёнкой налипал на лицо. Мрак стелился к земле. На Складах всегда было темно, хоть глаз выколи, но сегодня ночь как будто издевалась, пожирала фонари и тушила костры. Будто что-то задумала, и дышалось под её холодным вниманием тяжелее, чем обычно.       Артемий крался, надеясь, что ночь подсобит ему — выстрелы заставили его выбраться из убежища и шагнуть в тень. Возле поворота к Утробе, заприметив знакомую фигуру, он сразу успокоился.       Тени эти неспроста.       Даниил вздрогнул, вскинул руку с оружием, но, каким-то чудом опознав Артемия, опустил револьвер.       — Ойнон? — глухо позвал Бурах. — Ты...       Данковский прижался спиной к ангару. В двух метрах от него кто-то душераздирающе хрипел. Артемий подошёл ближе и разглядел бандита — земля под грязной шеей почернела, руки беспомощно зажимали рану. Агония подходила к концу.       — Я, — хрипло выдохнул Даниил, неловким движением убирая оружие. — Что ты здесь делаешь?       — Бродил недалеко, — Артемий присел возле подстреленного мужика. — Ты всегда стреляешь так, чтобы мучились подольше?       — Нет.       Внезапно силуэт странно накренился, пошатнулся и стал медленно оседать на землю.       — Эй, ойнон? — поторопившись к нему, Артемий зажёг спичку. Дрожащий огонёк выхватил из темноты белое лицо. — Ты цел?       Даниил неловко отодвинул полу плаща. Свет обозначил металлический зуб отмычки.       — Вы… вытащить сможешь? — как-то совсем беспомощно спросил Данковский.       Артемий шикнул на него и, стараясь причинить как можно меньше боли, помог встать.       Спичка суетился за пятерых — порой его манера занимать всё пространство и наводить беспорядок там, где и так творилось безобразие, Артемия не на шутку раздражала, но сегодня он оказался неожиданно полезен и даже подсобил.       — А что делать-то? Я помогу? Что нести? Эй!       — У нас бинты остались? — кое-как стянув дурацкий плащ, Артемий уложил вяло брыкающегося Даниила на операционный камень и стал нетерпеливо рыться в шкафах-ящиках в поисках всего необходимого. Скальпель, нитки, игла, морфий, спирт. Что ещё?       — Бинты в тайничке были! — отчитался Спичка. — Я принесу!       — Поздно уже.       — Я тайным путём, туда-обратно, быстро сбегаю, — Спичка в считанные мгновения собрался и взлетел по лестнице.       — Только осторожнее! — вслед ему бросил Артемий.       В вопросах добычи он привык полагаться на пацана: иногда детская бестолковость окупалась старательностью, и это был как раз такой случай.       Разложив всё необходимое на столе, Артемий принялся за безнадёжно попорченную пижонскую рубашку. Расстегнул, аккуратно отлепил ткань от кожи. Даниил на это болезненно застонал и накрыл лицо предплечьем.       Ему повезло: отмычка вошла удачно, не задев внутренних органов, правда, глубоко, и теперь её предстояло достать, не повредив ничего важного зазубренным искривлённым краем. Артемий уже занимался подобным, но в прошлый раз под скальпелем лежал какой-то лошок Грифа, а тут… надежда целого города и вообще светило.       Стараясь не терять времени даром, Артемий ополоснул руки, ливанул на них спирта и сунул Данковскому ампулу морфия. Жаль, шприцов сейчас было не достать — через желудок опиат действовал в разы медленнее, но выбора не было.       — Давай-ка, не отлынивай.       — Не трать… впустую.       — С ума сошёл? Тут надо резать, ойнон.       — Я вытерплю, — тёмные глаза зажглись невыносимо раздражающим упрямством. Артемий едва сдержался, чтобы не наорать на Даниила от души.       — Сегодня моя смена, — зло припечатал он. — Потом вернёшь в двойном размере, если упрямства хватит.       Под конец своей тирады Артемий примирительным, лёгким жестом смахнул с белого лба растрёпанные тёмные прядки. Даниил глянул на него так, будто увидел впервые. И сдался.       — Ладно.       Пока он надламывал ампулу, Артемий успел подготовиться. Бинтов на перевязку не хватало, но для операции в закромах нашлись обрезки. Пришлось подождать, пока подействует обезболивающее, это ценное время Артемий потратил на разглядывание раны. Кровь была тёмная и шла слабыми толчками. Хорошо.       От мысли, что попади отмычка парой сантиметров левее, Даниилу вряд ли кто-то смог бы помочь, холод размашисто лизнул душу.       — Линии видишь? — спросил Данковский.       Его голова запрокинулась. Длинные чёрные ресницы дрожали, губы вытянулись в злую полоску. Но опиат уже действовал — из мышц уходило болезненное напряжение. Артемий поудобнее схватился за скальпель.       — Потерпи, эрдэм.       Линии. Незаметные тонкие стыки, спайки, тайная карта тела. Нежные швы. Он знал линии — чувствовал их, интуитивно ловил пальцами, но никогда не рассматривал. Глазами Линий не увидишь. Разве что под твирином.       — Какие они? — придушенно спросил Данковский. — Хиромантия какая-то…       Его тонкие пальцы вцепились в края камня. Боль окончательно выбелила лицо, стерев даже синяки под глазами. Хотелось закончить поскорее, но торопиться было нельзя: в таких ранах спешка могла навредить сильнее, чем промедление и неосторожность.       — Гадалки видят. Менху чувствуют и знают. Это не то же самое, — сделав первый надрез, тихо сказал Артемий.       — Так что же… чувствуешь?       Даниил шипел, изо всех сил стараясь не ускользать от боли. Терпел. Опиат хоть и притупил её, но совсем убрать так скоро, конечно же, не мог. Благо рука у Артемия была точная и не тряслась... даже если его самого шатало от волнения.       — Чувствую. Потерпи, сейчас будет больно.       Отмычку он вытащил без особых сложностей — слегка расширив рану, наклонил так, чтобы зубцы не цепляли ткани. Даниил застонал, но вытерпел и даже смог несколько секунд полежать без движения.       Артемий накрыл рану бинтом.       — Вот так. Всё в порядке, осталось немного.       — Что за чудовищное варварство — отмычками…       — Это что, критика? — Бурах смог усмехнуться, хотя переживания всё не давали успокоиться — как будто самого ковыряли. — В нашем городке всё не так, как в этих ваших Столицах?       — Подло.       — Именно. Тебе повезло, что я оказался неподалёку.       Даниил измученно рассмеялся. От странного, неестественного смеха волосы на затылке Артемия встали дыбом. Теперь ему предстояло обработать и зашить рану, так что он старался не отвлекаться, но смех словно налип на уши и шуршал в голове фантомным эхом.       — И всё же… ты не ответил. Как именно... ты их чувствуешь?       — Ты всегда такой любопытный?       — Нет, только когда меня оперируют на живую…       — Если бы я мог рассказать о древних знаниях в двух словах, это было бы нелепо, согласись.       Спичка с грохотом скатился по лестнице и выпученными от волнения глазами уставился на происходящее.       — Бинты принёс! Что делать? Ещё что-то надо?       — Вода в баке есть?       — Есть!       — Набери в бутылку.       Шить пришлось основательно. Прежде чем взяться за нитки, Артемий опять зачем-то положил ладонь на покрывшийся испариной лоб. Даниил открыл глаза и посмотрел неожиданно тепло. Так тепло, что руку захотелось убрать, но если бы Артемий избегал благодарных взглядов, он точно не стал бы врачом.       — Что за нежности, Бурах? — впрочем, в голос вернулись привычные гаденькие нотки — это можно было считать хорошим знаком.       — Пытаюсь прикинуть, пойдёт ли твой мозг на лекарство или слишком уж сложно устроенный?       — Очень смешно.       — Вообще-то, нет.       Спичка сунул в руки бутылку, и Артемий снова сосредоточил всё внимание на задаче.       Минут через двадцать с операцией было покончено. Бинты подсыхали, вторая ампула морфия пошла в ход. Артемий перетащил Даниила на лежанку и за неимением одеяла накрыл своим плащом.       Спичка стоял в проходе, потирая глаза.       — Я наверху буду. На коробках себе сооружу… понадоблюсь — там ищи.       — Иди. Спасибо за помощь.       — Угу…       Мелкий исчез на удивление тихо, и Артемий остался наедине с полусонным Даниилом. Тот интуитивно сжался в комок, дыхание всё не выравнивалось. Нездоровые тени снова прорезались под глазами, приобретшими оттенок жухлой травы.       «Чувствуешь Линии?»       Артемий опустил взгляд на свою ладонь — подушечки пальцев слегка кололо. Страх медленно угасал, беспокойство исчезать и не думало. Сгустилось мерзким комом в груди.       — Спасибо. Ты был не обязан.       Артемий повернулся и зачем-то поправил край плаща.       — Что за чепуха? Не так много в этом городе врачей, чтобы ими разбрасываться.       Его ладонь осталась лежать на плече Даниила. От простого прикосновения, не имеющего намерения, сразу стало легче. И не только ему — веки Данковского сомкнулись, пряча боль и откровения.       — Всё же…       — Прекращай уже болтать. Поспи лучше.       — Нет, а когда ещё удастся с тобой по-человечески поговорить? Вроде бы всё то же самое… а чувство такое, словно ты теперь знаешь обо мне что-то личное.       — Например, что ты плохо переносишь боль? — это была неправда. Мудни Грифа орали под скальпелем — Данковский даже не всхлипнул, так что Артемий, пожалуй, восхитился. Но некоторым знать подробности его душевных впечатлений было не обязательно.       — Линии.       Артемий расслабленно усмехнулся. Хочет сказку степную? Почему бы и нет.       — Запало же в голову… Линии — это всего лишь учение. То, что я пришёл на выстрелы, — линия. Что уже встречал такую рану — линия. Что Спичка знал, где взять бинты, — тоже линия. Линия привела тебя сюда, эмшен. У вас это называется судьба, и сегодня твоя судьба — выжить.       — Если твои руки идут по линиям, это не совсем судьба, — туманно высказался Даниил. И вдруг провалился в сон, будто всё самое важное было сказано и замечено, и больше его ничего не держало.       Эти слова не выходили у Артемия из головы всю оставшуюся ночь — что он имел в виду? Обычно фольклором развлекались степняки. Коснись словом, потрогай взглядом, согрей следы, свяжи несвязуемое. И что Даниил, проникся?       Попробуй пойми эту сложную новую душу.       Ближе к пяти дьявольская мгла рассеялась. Артемий вышел на охоту за твирью и минут десять стоял на пустыре за заводом, всматриваясь в пыльное небо и слушая тихое постукивание копыт «говорящего» быка.       Даже Степь не смогла распутать его мысли.       С тех пор ему снился белый бок с некрасивой тёмной розой под рёбрами — на нежных лепестках собирались капли кровавой росы. Артемий припадал к розе губами и просыпался, чувствуя на лице холодное дыхание. Такие сны приходили стихийно и так же быстро растворялись, оставляя после себя слабую миндальную горечь.       Смутным призраком теплилось в животе предчувствие. Менху связывают несвязуемое, Артемий связал Даниила обещанием вернуть долг. От того спокойно было на сердце — миру лучше знать, где протянется нить и протянется ли вообще.       В какой-то из дней Спичка подсунул Артемию серебристое украшение. Сказал:       — Бакалавр этот… забыл. Дорогая, наверно, вещица. Вернёшь? Я могу вернуть. Мне как раз по делу надо к Площади, Еве могу отдать…       Артемий бросил брошь в карман. Лицо его ничего не выражало, но сердце оживилось от странного чувства причастия.       После случая на складах Даниил особо не церемонился, убивал на опережение. И посыльного к полковнику не пожалел, защищая свои интересы. Дети приносили Артемию слухи о его подвигах — обозлился, говорили, бакалавр. Раньше так не жестил. Но Артемий понимал, в чём дело. Данковский тоже чувствовал ускользающее время.       Теперь Бурах растирал в пальцах пепел, оставшийся от приказа Аглаи, и присматривался к Даниилу внимательнее. Столичный господин со скорбной миной упёрся взглядом в рукав заляпанного плаща и поправил безнадёжно пропитанную кровью перчатку. Исповедь его полилась в уши со скупым, неестественным безразличием. Артемий молчал. Он был просто рад видеть его… живым. Остальное не имело значения. Ни причины, ни цели поступка.       Оживился только, когда Даниил предположил, что жрать важные документы — плохая идея, пока существует тот, кто может вытащить чужой желудок в одно движение.       Откуда у него взялись такие мысли — интересный вопрос, но пока у Артемия были слишком важные дела, чтобы предаваться праздной болтовне.       Не получив ответной едкости, Даниил словно пришёл в себя. Во взгляд вернулся цепкий, хищный блеск.       — Многогранник, — сказал он. — Многогранник важнее всего. Его надо спасти. Его надо защитить. Ты не понимаешь…       Артемий действительно не понимал, что он нашёл в уродливой башне, пронзившей сердце города насквозь. Он уже решил, что защищать будет не чудеса, а людей, в особенности одного конкретного, опьянённого философскими байками Каиных, потому что сам себя он защитить, очевидно, не в состоянии.       Последний приказ о разрушении Многогранника Артемий принёс и злорадно вручил Александру под ледяным взглядом Клары.       Единственное, о чём Данковский просил искренне, исполнить не получилось. Теперь Бураху оставалось лишь смотреть, как предсказанные реки крови стекают на Площадь, просачиваясь сквозь обломки башни детей. Жизнь под городом стонала печально и беспомощно. Бос Турох наблюдал за её концом, бесследно растворяясь в степном ветре. Мечты и сказки погибли в один день.       Артемий опустил руку в живую кровь. Красная роза расцвела в его ладони.       Линия. Линия сшила судьбы, выписав хитрый и одновременно очень грубый узор.       Путь мести.       Когда Артемий спускался по ступеням «Разбитого сердца», Даниил смеялся. Странным смехом, полным лёгкости и беспечности. Андрей Стаматин щурился, хищно поглядывая на светило науки — светило гасло под бутылкой горького твирина. Рядом с ним, сгорбившись, сидел Пётр. Напротив — Люричева.       Она сдержанно улыбнулась, отодвигая стул, чтобы Артемий мог сесть рядом.       — А вот и он, — зачем-то отметил Стаматин, пихая в руку настойку и звонко выдёргивая пробку. — Сегодня всем врачам твирину за мой счёт!       Бурах вздрогнул, кожей почувствовав пристальный изучающий взгляд. Даниил сидел в дальнем углу. Обычно прилизанный и собранный, сегодня он был растрёпан, беспечен и пьян. И да, он торчал в кабаке, хотя по логике вещей должен был заламывать руки в трагичной тишине спальни Марии Каиной. Например, проклиная ту сволочь, что смогла-таки передать злополучный приказ в руки Александра Блока.       Артемий считал, что Клара доложит ему в тот же день — любила девочка резать правду-матку по делу и без. Но судя по выражению лица, Даниил о его роли в случившемся ещё не знал.       — Эмшен.       Артемий вздрогнул.       — Эрдем, — отозвался он, хмелея без единого глотка.       — Я правильно сказал?       — Лучше зови меня по имени.       — Вот знаете, а я поеду убивать тех, кто это натворил, — вдруг оживился Стаматин, в отличие от остальной компашки, залитый по самые глаза. — Всех повинных в том, что стряслось с Многогранником. Каждого найду и распну. Я даже посчитал, сколько их будет. Тридцать три!       — Не нужно всех. Это... я сделал. Я его снёс.       Артемий дождался, когда Андрей повернётся к нему лицом. Тот улыбнулся — недоверчиво и едко.       — Придумаешь тоже!       — Я серьёзно.       — Тю! — Андрей сжал его плечо. — Ты что же, уберечь меня пробуешь?! Да не убьют никого эти вояки, скорее опять друг в друга начнут палить. А я вот не промахнусь, не промахнусь, клянусь богом.       Лицо Даниила было нечитаемо. Артемий размышлял. Выкупить жизнь обречённую жизнью спасённой — может ли быть между ними такая мена? Что-то подсказывало, что не может.       — Или ты про панацею? — пытался вникнуть Андрей. — Так то ж эти твои причуды… кто знать мог, что кровь под башней.       Артемий вдохнул глубоко, чтобы заявить погромче — «я знал», но Даниил вдруг поднялся и убедительно пьяно качнулся в их сторону.       — На воздух бы. Артемий, проводишь?       — Проводит, проводит, — брякнул Стаматин. — Вижу, что тебе, Бурах, совсем тут скучно с нами… я, говорит, снёс. Жуть...       Артемий поднялся, на ходу глотая из бутылки — помирать, так хоть навеселе.       Выбравшись из кабака, Даниил сел на скамейку. Артемий встал возле ворот и упёрся ладонью в шершавый холодный камень, не так давно потемневший от рыжей плесени песчанки. И зачем-то вспомнил про брошь.       — Побрякушку твою Спичка нашёл. Всё хотел отдать, а не получалось…       — Ещё чуть-чуть и Андрей бы понял, — холод голоса хлестнул по нервам, заставив развернуться и встретить гнев лицом. — Может, и поймёт ещё, на что ты намекал.       Брошь Даниила не волновала и возвращать её он не собирался.       — Раз ты первый понял, тебе и решать. Револьвер взял?       — Сначала подтверди: это ты принёс приказ? Ты лично?       — Я принёс. Потому что под твоей башней была наша панацея.       Даниил поднялся. Ломтик света выхватил растрёпанную тёмную макушку и острое плечо.       Его губы на вкус были как полынь, а целовался он так зло, будто и в самом деле собрался убить — но не пристрелить, а отравить поцелуем. Такой вариант Артемий не рассматривал, так что успел удивиться и даже получить свою дозу удовольствия.       — Ну и зачем ты нарываешься? — задыхаясь, прямо ему в губы прошипел Даниил. — Стаматины её строили, растили как ребёнка, а ты уничтожил. Думаешь, простят по-пьяни? Не простят.       — Я знаю, что не простят. Только если бы выбирал руку, которая нажмёт на курок, выбрал бы твою.       Злые тёмные глаза зажглись болью, а Артемий вдруг понял, что провожать Даниила не нужно — он трезв, как стекло, и всё осознаёт получше некоторых.       — Я полагал, ты из тех, кто просто так не сдаётся, Бурах.       — Цель была. Я город спас. Теперь уже всё побоку…       Хватка у Даниила была почти как у Спички, зато пёр он за троих, и Артемий покорно двинулся следом. Выбравшись на безлюдное местечко у побережья Жилки, они встали, как бычьи рога в поле. В груди роптало, хотелось рассмеяться, но Даниил глядел серьёзно и явно не был настроен шутить.       — Если надо, я дам тебе новую цель, — сказал он. — Будешь вместе со мной строить больницу. Настоящую, хорошую больницу. И пока её фундамент не заложен — не смей лезть в петлю.       — Под пулю, — поправил Артемий. — Возьми Стаха. Он тоже справится с фундаментом. А Клара приведёт к тебе людей.       — Мне нужен ты.       — Зачем?       Степь скалилась мёртво, мурлыкала прозрачно — в ней больше не вилась колдовская жизнь. Только природная, мирная магия, без травяных невест и червей, без таинств и ритуалов. Были разодраны старые Линии, а новых Артемий не навязал. Распустил узелки и сжёг то, что осталось, чтобы дать прорасти Человеку.       Их ниточка, его и Данковского, тоже болталась где-то под небом, мертвая, холодная, о двух частях. Теперь только человек имел власть над судьбой, и человеку приходилось решать, что правильно, а что — невозможно.       — Затем, что только ты меня держишь в этом треклятом городе, — зло сказал Даниил. — Затем, что за тебя я пристрелю Андрея. Я врач, а не убийца, но этот город сломал всё, что мог сломать...       — Неужели ты видишь линию? — улыбнулся Артемий, осторожно подступая ближе к дрожащему от гнева Данковскому, готовому доказывать свои истины, будто то, что Артемий его послушается, могло исправить все допущенные ошибки.       Брошь кольнула палец.       Артемий прицепил её к хвосту съехавшего набок алого шарфа.       — Чувствую, — ответил Данковский, с неожиданной силой хватаясь за его плечо.       Линий больше нет — прежних. Есть новые линии, свежие. Всходы и побеги, поле горизонта, сухие губы, край плаща, стык шёлковой рубашки, грубый шрам под рёбрами. Неоплаченный долг.       Длинные тени чёрных ресниц, кольцевые тропы радужек вокруг хмельных зрачков. О чём твои тайны, ойнон? О чём твои песни?       — Я не хочу тебя терять, Артемий. Чёрт с ним, с Многогранником — с тобой не чёрт…       — Я понял.       До убежища на Заводах шли в тишине. Спичка смылся к Ноткину — после того, как тот поделился с ним порошочком, они здорово спелись. Новые связи рождались теперь из эмоций, наверное, в этом тоже была какая-то магия.       Трава шелестела под ногами, но никто не согревал следы, и Артемий думал об этом, пока тяжёлая стальная дверь не отрезала их — его и Даниила — от целого мира.       Данковский летел за ним жуткой тенью и напоминал сгусток охочей до жатвы чумы, клубящейся на улице обречённого квартала. Правда, дышал через раз и несчастно хмурил брови, словно боролся с болью. Совсем как заражённый.       Артемий опустился перед ним на колени, медленно подцепил край рубашки, на этот раз пепельно-белой, выцветшей. Нашёл узловатый, розовый шрам, умиротворённо обвёл языком по краю. След несмываемый… человеческое тавро.       Пальцы Данковского — юркие, быстрые, запутались в его волосах. Сам он запутался во всём на свете. И стоял теперь, совершенно потерянный, действуя интуитивно и порывисто. Пока расстегивал дурацкие пуговицы, пока скидывал шарф, пока учился прикасаться — молчал. Заговорил, когда Артемий прямолинейно потащил его в спальный закуток.       — О чём ты думаешь?       Артемий потянул Даниила к себе и обнял так осторожно, будто одно неловкое движение грубых рук и впрямь могло сломать, разбить, расслоить на части.       — Любовь травяных невест заканчивалась, когда им вырезали сердце. А начиналась она когда?       — Это неправильная любовь, — улыбнулся Даниил. — Правильная — она о жизни, а не о смерти.       Узкая, жёсткая ладонь надавила Артемию на грудь, заставив осесть на лежанку. Тело двинулось следом, придавило, взлетело, обволокло. Человек вроде бы — а на деле ветер, пропитанный сожалением. Держишь его в руках и словно обнимаешь пустоту. Раствориться может, истаять на заре, с первым поездом, не оставив даже записки. И остаться тоже, дать дыхание, подарить жизнь.       Его губы теперь совсем нежные. Мягко и осторожно скользнули по краю, беззлобно поддразнили, и от этого стало спокойнее, уютнее. Если бы Даниил его боялся, Артемий бы ничего сделать не смог — ни прижаться, ни прикоснуться.       Странно получать всё это вместо заслуженной, в общем-то, пули. Многогранник был Данковскому важен, мучительно необходим. Будь башня цела, смерть бы потупила взор и Танатика могла бы восстать в расписных гранях материализованной мечты. Но даже после того, как Артемий собственноручно разрушил эту надежду, убить его Даниил не захотел.       И даже рвался защищать:       — Тебе придётся терпеть меня, — шепнул он, обвивая шею Артемия и где-то там, возле ската затылка, незаметно стягивая с рук перчатки. — Андрей рано или поздно сложит мозаику. И придёт за тобой.       — Если вспомнит, что я ему говорил и не упьётся вусмерть — придёт. А ты что?       — А я буду рядом, — Даниил усмехнулся и прижался к его виску.       Храни от смерти, ойнон, храни от тишины. Никто, кроме тебя, не сможет. Тот, кто смерти не боится, а уважает и знает её ухищрения, обладает величайшей властью.       Ночь была долгая, мягкая. Ночь перерождений. Под её мудрым взглядом, в тёплой её ладони что-то родилось — и что-то погибло, убитое в зародыше.       Степь встретила Артемия другим.       Он плутал в ночи, словно в лабиринте. От тёплого плеча, хорошо различимого в полумраке убежища, к аппаратам, от верстака к умывальнику, от теней к свету, от убежища к железной дороге. И снова — к плечу.       Даниил действительно спал. Как не спал, наверное, целую вечность. Здоровым восьмичасовым сном. На признания и последующий древний танец ушли все его силы, будто он двенадцать дней грузил бычье мясо в товарные вагоны. Для такого гордеца, как он, отказ от пути мести приравнивался к преступлению против себя, и тело решило однозначно — взять свое самой простой наградой.       Для такого человека, как Артемий, его поступок приравнивался к чуду.       Чудо не даётся человеку легко. Чудо рвёт душу, убивает и сводит с ума, как случилось со Стаматиными и Каиными. Для того, чтобы оно могло ужиться с человеком, нужно обладать гибким разумом и дырявой сутью, то есть разумом и сутью Клары. Но ни Артемий, ни Даниил к такому не были приспособлены.       — Есть что сказать напоследок, Бурах? — спросил Андрей, уверенно взводя курок. — Ты, конечно, врач неплохой и эпидемию закончил… но месть есть месть, сам понимаешь.       Артемий провёл рукой по земле. Хвост кровавой твири щекотно лизнул ладонь.       Храни от тишины, ойнон.       — Мне нечего тебе сказать. Только то… что так было нужно.       — Кому?       — Всем, — Артемий выпрямился. — Ваше чудо за счёт чужого жило. Это чудо-паразит, Стаматин, ненастоящее. Из-за него земля болела. И чума пришла из-за него. Своих не тронула — ни быков, ни степняков. Избавлялась от нас, паразитов, и мелюзга это знала. Мне твердили: подумай, Бурах, почему и кто от неё болеет. Тебе теперь говорю: подумай, Андрей. За что ты мстишь? За дело? Или за обман?       — Да тебе только кровь была нужна! А что великое творение погибло — так ерунда, ещё одно построят! А нет, не случится больше такого!       — Да что я тебе сказки рассказываю… Стреляй тогда. И знай, что одной пулей перебьёшь нас всех — меня, себя, брата своего и бакалавра столичного тоже.       — С чего?       — А месть, Андрей, она такая. Нет ей конца.       Выстрел разнёсся по пустырю глухим эхом. Артемий качнулся, выдохнул сквозь зубы, принимая боль, как давно знакомую подругу.       Храни от смерти, ойнон.       — Чтоб тебя, — рявкнул Стаматин и ушёл, волочась, словно подбитый на лапу волк.       Даниил Артемия чуть не прибил. Хотя наблюдать за ним было весело — он вскочил, весь всклокоченный, полуголый, и начал метаться по убежищу в поисках медикаментов на чисто врачебной интуиции. Привёл себя в порядок молниеносно, на ходу сжевал кофе, чтобы согнать остатки сонливости, и приготовился спасать.       Андрей целился в руку. Попал под ключицу. Пуля не вышла, болело страшно и жглось, но Артемий чувствовал, что это — меньшее из зол. Даниил уберёг его от гибели: ещё вчера он не был настроен вести с раздасованным Стаматиным душевные беседы и пояснять ему за чудеса. Сказки степные рассказывать…       — Обязательно было на улицу соваться? — злился Данковский. — Посидеть на месте не мог?! Артемий! Ну!       — Если бы я был не один, по-другому бы это закончилось, — понял Артемий. — Если бы с тобой не поговорил — тоже. Я только теперь понял, ойнон. Это всё ещё Линия...       Значит, не так уж мертвы чудеса.       Кто знает, может, их даже можно вернуть? То, что однажды зародилось здесь, в этой земле, было старо и погибало. Что если новое взрастёт? Станет лучше, примет людей?       Осторожные руки помогли снять куртку. Заколдовали над раной — методично, но слишком нервозно. Беспокойно.       — Не бойся, эрдэм. Никто меня у тебя не заберёт. И тебя у меня — тоже. Нам что-то важное предназначено. Смерть здесь не Хозяйка. Хозяйка здесь теперь Виктория… а она любит нас обоих. Она всех любит.       Даниил глянул чуть раздражённо, но тепло, словно Артемий неплохо пошутил, и головой качнул, мол, замолчи, дурак. Без тебя знаю.       Первая Линия нового мира завязалась на Заводах... так говорили потом.       Но это была уже совсем другая песочница.