Лето. Солнце. Счастье.

      Солнце. Бьет прямо в глаза. Шесть утра. И лень искать нормальные шторы от этого ежедневного кошмара. Лень шевелиться. Но под веками будто кровавая пелена. Джинён стонет измученно и брыкается будто нога весит тонну. Но одеяло еще тяжелей, влажное от пота. Тошно. Джинёну хочется раскапризничаться. Он морщится и вертится спиной к солнцу, зарываясь головой за подушки. Одеяло комкается между ног, а под рукой оказывается чужая тушка несправедливо прохладная. Джинёну бы влезть на нее целиком, но одеяло все еще мешается и не избавится от него — сил никаких, но он тянет ногу через эту надоевшую кучу к чужим бедрам и улыбается довольно. Зевает сладко, цепляется за чужое плечо через всю грудь, подтягиваясь ближе вместе с жаркой тканью, и снова проваливается в сонное марево.       На часах должно быть ближе к полудню. Жарко и лень не то что двигаться — глаза открывать. Тело ватное. Ломит от долгого лежания. Сознание тяжелое. Вставать не хочется. Но желудок ноет. И пить хочется. Душно. Потно. Плечо, на котором спал, затекло. Джинён откидывается на спину. Руки сами безвольно распадаются. Матрас рядом пустой. Только простынь скомкана тошно теплая от обеденного солнца. Откуда-то из-за двери смеется телевизор, и город шумит под окнами машинами по раскаленному асфальту. Нужно вставать. Еще одна отключка грозит головной болью. Больше связных мыслей не получается, а разлепить глаза в потолок — да.       — Ээээ, — многозначительно с высунутым языком и просто бы скатиться с кровати, но высоко и тумбочка рядом. Больно будет. Джинён садится на матрасе, жмурится недовольно на окно и шарит рукой рядом. Мобильник показывает 13:43. Хочется сдохнуть и все еще попить. Морсика. Холодного и кисленького чуть-чуть — пополам с водой. Он снова зевает и спускает ноги на ковер. Короткий жесткий ворс невыносимо теплый, а казалось хуже уже не будет.       Дойти до ванной как смысл жизни, и там же ее возрождение. Джинён вяжет полотенце на бедра и читерски смачивает уши ледяной водой — это позволит дойти до холодильника не истлев по пути. Впереди в комнате Югём в майке и жопой в трусах протирает паркет у дивана на самой границе с палящим солнцем из французского окна. Он невидяще таращится на какое-то шоу по плазме у дальней стены и ковыряет что-то на коленке.       У Джинёна язык все еще не шевелится, и он молча топает к холодильнику. Думает остаться в нем жить и долго, до мерзкого писка, не закрывает, бодяжа себе лед и подкрашенную морсом воду. И тут же снова открывает его, со второй попытки правда, потому что дверца присасывается насмерть. В глубине, за контейнерами с черт его знает чем, пачка клубничного молока. Его вообще только Джебом любит, но Югём слишком много с ним чего нахватался за время JUS2.       Джинён голыми лапами шаркает до дивана и рушится на скрипучую кожу. Югём вертит головой под весом холодной упаковки на макушке и отбивает себе плечо соскользнувшим тетрапаком. Он отворачивается от все еще сонного старшего, вяло потирая ушибленную руку, долго ковыряется с пакетом и пьет прямо из него. Джинён, зависнув на телевизор с незнакомым шоу забывает про свой стакан, а когда вспоминает — кривится от уже нагревшейся кислятины.       Югём кладет ему свою пустую, но неподъемную голову на колени, и полотенце под ней мгновенно нагревается. Джинён бы возмутился — но лениво. Они так и сидят молча до самой рекламы.       — Это что вообще? — Джинён по привычке путается длинными пальцами в волосах младшего.       — Не знаю, — честно отвечает Югём и зевает, прикрывая глаза и ластясь к все равно что горячей руке на чугунной от жары голове.       — Сегодня кто придет? — Джинён подразумевает кучу друзей Югёма, мемберов и хрен знает еще кого, потому что Пак хотел сегодня тишины, но закон подлости еще никто не отменял.       — Не должны, — Югём открывает глаза на звук заставки шоу и снова зевает.       — Слава богам, — Джинён откидывает голову на спинку, да так и косит на плазму до конца экранного бреда в уютном молчании.       Чуть позже они закажут пепперони, но не съедят и половины. Зато с гавайской, присланной в подарок, пока Джинён великодушно будет делать холодный чай, Югём потаскает все ананасы. За это старший ухитрится наказать его поцелуями — через стол, властно удерживая за шею, покусывая мягкие губы, с ухмылкой слушая недовольное и разобиженное «хёооон», которое будут заедать мороженым ложками через край.       А вечером они будут валяться на нагретом за день полу у распахнутого настежь окна и смотреть на угасающее небо и первые звезды высоко над вереницами огней ночного города.       И это будет лучший выходной за все лето, грозящее свести их с ума адской погодой и убийственным графиком.