Начало...
18 июля 2019 г., 19:31
***
Шелли Шелби восемнадцать (почти). Она носит красную помаду без контура, терпеть не может чай и кофе, всегда заказывая только мексиканский горячий шоколад в старбаксе, не интересуется жизнями знаменитостей и несёт тяжкое бремя гуманитария в школе для чёртовых гениев в области естественных и технических наук. Она ни капельки не гений, особенно в сфере физики и тригонометрии, но у неё есть мощный стимул, чтобы стараться по крайней мере не сильно отставать. Отчим сразу заявил, стоило на свет появиться маленькому белокурому (как и все в семье ~ американской мечты ~ Присли — Шелли же была брюнеткой и была записана под откровенно бандитской фамилией «Шелби») ангелочку Генри: — Если ты думаешь, что я собираюсь платить за твой колледж, то ты глубоко заблуждаешься — у меня теперь есть собственный ребёнок, нужды которого мне надо обеспечивать, — мужчина проговорил это, не отрываясь от субботней газеты. Кто вообще читает газеты в двадцать первом веке? Ветераны войны во Вьетнаме? Не то, чтобы девушка винила его (касательно категоричной позиции в материальном вопросе, а не попыткам соответствовать этим дурацким стереотипам об идеальной семье). Он был в своём праве, тем более, что на его плечи взвалилась забота о сразу троих детях. Монику едва ли можно было принять за взрослого человека, несущего ответственность за свои действия и поступки. Ради бога, Шелли с пяти лет знала, как разогревать себе ужин и что если мама не приходит после часа с начала очередного свидания, то сказку на ночь можно не ждать и ложиться спать надо самой. С появлением второго ребёнка спустя тринадцать лет после первого, Моника, правда, стала немного серьёзней. По крайней мере, она больше не оставляла коляску на площадке, разговорившись со старой знакомой, и не забывала забрать своё чадо из подготовительных классов, потому что в молле через два квартала началась распродажа обуви. Теперь за такое можно было и втык от мужа получить. (Шелли искренне ненавидела насилие, особенно домашнее, но несильные профилактические тумаки и оплеухи возвращали мозги матери, давно воображающей себя светской львицей, на исконное место; себя Шелли, кстати, за такие мысли тоже ненавидела.) Вообще, Шелби даже не особо представляет, чем она собирается заниматься в будущем. Она честно зубрит формулы и запоминает, какие задачи каким образом надо решать, не разбираясь, а почему собственно их надо решать именно так — вся эта алгебра совершенно точно не её; просто технические направления в вузах дают гораздо большие по размерам стипендии, а после Высшей школы науки Бронкса эти стипендии могут получить даже выпускники с одними тройками в аттестате — как раз её случай. Новенький мальчик Уэн Паркерс совершенно не производит впечатление очередного гения во всех этих алгоритмах и диффузиях. Шелли заинтересованно склоняет голову к плечу, провожая шагающего по коридору с видом матёрого сапёра парня длинным взглядом (она знает, что выглядит в этот момент как молодая неясыть, проследившая за работником зоопарка, который в руках пронёс мимо её вольера несколько белых мышей на корм удавам в их террариуме). У новенького растерянные тёмные глаза и небольшая хитринка на дне зрачков, словно он знает что-то, о чём все окружающие даже не догадываются. Шелли захлопывает дверцу шкафчика, без каких не обходится ни один фильм про американских подростков. Новенький посреди учебного года. Интересно или не особо?.. Шелби так скучает в этой школе, что находит интересным даже мелкие изменения в повседневном меню в столовой. Наблюдение начинается с тех самых пор, как Паркерс перешагивает порог здания.***
Шелли Шелби почти восемнадцать, и она подумывает о том, чтобы сменить имя на «Ошибка Молодости». Мысленно мать называет её именно так, пряча разочарование в себе и в дочери за снисходительно-скованной улыбкой; отчим называет её так вслух, не стесняясь (и с чего бы ему вообще стесняться в собственном доме, в котором она сама находится на правах нахлебницы?). Было бы намного проще, если бы эти двое прекратили обращать на неё внимание вообще; было бы проще, если бы она превратилась в неосязаемый дымок, который даже и не видно, и тем более — не слышно. Как в школе, например. Шелби красит губы красным, но замечают это только слишком умные ученики, для которых она и её привычка искать слишком много потаённого смысла во всём, что её окружает, кажутся чем-то инородным. Шелли не нравится физика и математика. Она учит эти дурацкие формулы, но совершенно точно не стремится к карьере учёного или изобретению вечного двигателя (она знает, что это противоречит закону сохранения энергии — в этой школе учат хорошо и на совесть, но всё же). Это выделяет её среди подавляющего — и по количеству, и по воздействию на психологическую оболочку тех, кто хоть как-то отличается — большинства учеников Бронской школы и заставляет отсаживаться (скорее отсиживаться) на последние (-них) парты (-ах). Надо заметить, что новенький оказался действительно интересным. Он тоже сидел за последними партами, но, в отличие от Шелли, искренне пытающейся хоть как-то вырваться из отстающих и улавливающей хоть какую-то информацию, этот парень вообще не понимал большую часть из того, что говорилось на уроке. Каким образом Уэн Паркерс умудрился сдать вступительные экзамены, оставалось загадкой (вариант, что у него были ответы даже не рассматривался; это что-то из разряда фантастики, при чём даже не научной). Шелли косится на сидящего в проходе от себя парня заинтересованно. Тест по этой теме уже отгремел, так что можно было ненадолго расслабиться. И удовлетворить собственное любопытство. Ей чертовски, ужасающе скучно. Физика — тоже не её. Как и алгебра. Как и всё, что происходит вокруг. Парень замечает её интерес сразу же. Это становилось понятно интуитивно — от всё той же скуки девушка часто наблюдает за людьми и их поведением, так что некоторые закономерности прослеживались на бессознательном уровне. Шелли не была уверена, что он не заметил, как она издалека наблюдала за ним (пялилась на него исподтишка, если быть точнее) в течении предыдущих двух дней. Но вида он, в любом случае, не подавал. Но не заметить повышенного внимания к собственной персоне в такой ситуации уже просто невозможно. Шелби мысленно хмыкает. Она с искренним удовольствием подпирает голову рукой и буквально впивается взглядом в новенького, ожидая, когда он сдастся и поднимет голову, перестав делать вид, что не замечает, как она пялится. (Это вроде как не совсем законно и расценивается как домогательство согласно нынешнему законодательству, но Шелли откровенно плевать; в конце концов, не подаст же он на неё в суд за это, верно?) Парень достаточно умный, чтобы понять, что от него не отстанут. Либо он просто хочет покончить с этой ситуацией побыстрей. Либо монотонная лекция про деление ядер тоже не занимает его достаточным образом. Поэтому уже спустя тридцать секунд — Шелби засекала — Уэн всё-таки смотрит на неё в ответ, рисуя на лице максимально вопросительно-усталое выражение, мол, ну чего тебе от меня надо? Брюнетка в ответ растягивает ярко-красные губы в усмешке. Ему бы в театральное училище идти, а не в естественно-научную школу для вундеркиндов. — Не хочу показаться грубой, но что ты тут делаешь? — Шелли не двигается, замирая и пристально вглядываясь в черты лица парня. Наблюдать за изменениями забавно. Он едва заметно дёргается, после чего становится немного удивлённым и чуть более заинтересованным в этой беседе и своей собеседнице, чем был за секунду до этого. Девушка продолжает смотреть. Это как с картинами сюрреалистов, на которые брюнетка способна залипать по несколько часов. Чем дольше вглядываешься — тем больше деталей видишь. Шелли именно это нравится в людях: потрясающая многогранность и многоуровневость. Кажется, что разгадал секрет, смысл, отыскал ключик, а оказывается, что ты всего лишь проскользил по самой поверхности, не затронув сути. Она любит наблюдать за людьми. Парень чуть прищуривается, внезапно становясь то ли серьёзным, то ли просто сбрасывая образ дурачка, который незнамо как попал в школу для гениев. Он просто словно… расслабился (?) в один момент, немного вальяжно откинулся на стул, чего за ним раньше не замечалось, и как будто внезапно обрёл феноменальную уверенность в себе, какой не должно быть у только преодолевшего переходный возраст подростка с едва успокоившимися гормонами. Шелли продолжает смотреть. В детстве многие часто могут уставиться в тяжёлое грозовое небо, изо всех сил сдерживая моргание. Просто чтобы не пропустить разрубающую тучи на осколки молнию. Шелби часто делала так раньше, пробираясь на чердак и часами (на самом деле — намного меньше, конечно, но пятилетнему активному ребёнку минуты без движения и действий могут казаться тянущимися слишком долго веками; смысл понятие «век», кстати, в пятилетнем возрасте тоже не особенно усваивается) наблюдая за происходящими во время штормового предупреждения от синоптиков катаклизмами. Так вот. Тут то же самое — нужно успеть увидеть, потому что та самая подсказка может ускользнуть даже за то мгновение, пока ресницы, как крылья чёрной птицы, схлопываются, перекрывая обзор. — Хочешь узнать мой секрет? — заговорщически шепчет он, чуть наклоняясь к девушке и подмигивая. Шелли совершенно не впечатлена и не смущена; она просто смотрит на сидящего перед ней человека и его кривляния и наклоняет голову к плечу, показывая, что она — вся внимание. — Я Человек-паук. И иллюзионная вспышка молнии в сознании Шелби разрубает пространсво вместе со странным блеском в глазах парня. Вот только гром набатом раздастся в ушах гораздо-гораздо позже — это значит, что гроза находится за много миль от того места, где за ней наблюдают не особенно разбирающиеся в устройстве Вселенной и её приколах люди. Девушке нравятся люди. По большей части они всё-таки забавные существа с забавными мыслями в голове. И пусть это звучит так, словно она относится к совершенно другому биологическому виду, а сама, облачённая в лабораторный белый халат просто наблюдает за происходящим через стеклянную поверхность аквариума, но Шелли правда иногда восхищается тем, как люди действуют, ведут себя с другими, что говорят и как думают. Но иногда бывает слишком сложно проникнуть под тонну масок, которыми некоторые скрывают себя от мира. Не то, чтобы ей вообще хоть раз удавалось сделать это. Но в случае Уэна Паркерса всё как-то не очень весело; слишком непонятно и отдаёт безумием картин Дэвида Линча. («Твин Пикс», вне всяких сомнений, сериал потрясающий, достойный того, чтобы пересматривать его снова и снова. Но Шелли не готова терпеть этот взрыв мозга в реальной жизни. Потому что смысл искусства как раз в том, чтобы изобразить мир таким, каким его нельзя увидеть из окна.) Шутку всегда легко отличить от констатации факта по особым сытым ноткам в голосе собеседника — предвкушения от грядущей на эту шутку реакции. В тоне Паркерса — что-то совершенно иное, отсроченное на много месяцев. Словно он и сам понимет, что увидеть реакцию ему не представится возможности. — Ага, — Шелли медленно кивает, никак не стараясь скрыть скепсис и некоторую долю непонимания в голосе. Она не может уловить ту недостающую деталь, без которой пазл не желает складываться. И британский акцент тут совершенно не при чём. — Нет, чувак, ты точно не Человек-паук. А что вообще можно сказать в такой ситуации? «Позвоните, пожалуйста, кто-нибудь в дурку — тут человеку нехорошо»? Кстати, неплохой вариант. Подходящий, по крайней мере. — Да нет, — парень моментально теряет недавно приобретённую вычурную манеру общения заядлого плей-боя, и Шелли в третий раз за этот недолгий диалог недоумённо хмурится. Это всё как минимум странно, потому что она не может понять, когда он притворяется, а когда нет. Словно смотреть, как лжёт человек, уже играющий роль в кино: двойное притворство на дне ещё большего фарисейства. — Я актёр, я из Британии. Меня выбрали на роль Человека-паука в следующем фильме от Марвел. Том Холланд, может слышала, — быстро тараторит он. Шелби снова медленно кивает. Скепсис на её лице скорее вызван непониманием, как на это всё нужно реагировать. Шекспир сказал, что театр ежедневно присутствует в жизни каждого. Так как быть тем, кто научился правильно и ловко импровизировать, подстраиваясь под происходящее действо в нужные моменты, в тех ситуациях, когда сценарий вырублен на камне, а режиссёр не приемлет самоуправства и отсебятины? В принципе, ответ Паркерса звучит достаточно по-идиотски, чтобы в результате оказаться хотя бы частично правдой. Девушка понятия не имеет, в какой именно части этот бред может оказаться правдой, но кивает. Однако, это совершенно не значит, что она будет верить в эту чушь лишь потому, что она гипотетически имеет место быть. (Нет, ну серьёзно? Она действительно будет верить в это?) — И ты здесь потому что… — предложение Шелли намеренно не заканчивает, выразительно приподнимая брови. — Меня отправили сюда набираться опыта, — улыбается парень, демонстрируя ямочки на щеках. — Чтобы я понимал, как всё происходит в американских старших школах. — А, ну да, — Шелби иронично поджимает губы, позволяя сарказму полностью затопить её реплики. — В американской киноиндустрии со времён «Бриолина» и Джона Хьюза ведь не набралось достаточно фильмов и сериалов, посвящённых теме подростков в старших школах. Разумеется, — она отворачивается, демонстрируя полностью пропавший интерес к персоне новенького. Тот, естественно, в это не верит, но брюнетка и не говорила, что она из Британии и что она актриса, так что на Оскар претендовать не собирается. Она всего лишь неплохо импровизирует. Не более. — Я сказал правду, — Уэн Паркерс, который-вроде-как-только-что-представился-ей-Томом-Холландом, также демонстративно пожимает плечами, словно обещая ей, что она потом будет жалеть за свою недоверчивость. Верит ли этому Шелби? Сложный вопрос. Она всё ещё ждёт, когда прозвучит гром. — Нет, ты просто супер-странный чувак, который вообще не понимает физику, но при этом каким-то магическим образом зачем-то поступил в специализированную на этом школу, — теперь Шелли смотрит на доску неотрывно и улыбается только краешком губ. Не то чтобы она сама разбиралась в физике. Не то, чтобы она действительно расстроится, если лапша, которую пытались повесить ей на уши, окажется частью существующей реальности.***
Шелли Шелби восемнадцать (уже). Она периодически мандражирует из-за подступающих с неотвратимостью надвисшего над Японией цунами экзаменами — ей вроде бы всё равно, но с другой стороны, она не хочет на панель или что там бывает с теми, кого не берут в колледж, согласно россказням отчима? У Шелли нет времени на новые фильмы от Марвел, по которым сейчас угарает даже полностью поехавшая на почве учёбы часть учеников её школы, раннее не интересовавшихся ничем, кроме Ньютона и штанов Пифагора. И на не самые интеллектуальные ток-шоу Джимми Киммела у Шелли тоже нет времени. Мать и отчим любят это шоу. Они часто сидят на диване в обнимку с поп-корном и бокалами вина на кофейном столике (очень культурно, но с добавлением захватившей всё популяризации — вот почему каждый раз, когда Шелби видит подобные картины, ей хочется сбежать из дома или выкинуть что-то подобное в стиле типичного бунтующего подростка с проблемой поколений в семье; чтобы уж точно полностью соответствовать канонам американских мелодрам для тринадцатилеток). Шелли проходит мимо этой мини-идиллии в обнимку с учебником по тригонометрии, между страниц которого зажата давно забытая брошюра Американской Академии Изобразительных Искусств из тех, что выдавали приезжающие пару лет назад студенты, рекламирующие вузы. Шелли спотыкается и почти падает, когда слышит не-то-чтобы-очень-знакомый-но-достаточно-узнаваемый голос долбанного Тома Холланда, который реально оказался британским актёром под прикрытием. Почему в мировой киноиндусирии до сих пор нет ни одного фильма про актёра под прикрытием? Это же целая эпопея получается. Непаханное поле для режиссёров и источник бешеного хайпа для знаменитостей, которые могут построить на этом карьеру. — …Это была исключительно шутка, а Марвел восприняли её исключительно серьёзно. Я так понимаю, они не уловили моего тонкого британского юмора… — парень ворчит и запинается, когда Роберт Дауни и ведущий вставляют свои ироничные реплики, а в зале раздаются подхалимажные смешки. — И следующее, что я понимаю, так это то, что меня с рюкзаком, пеналом и учебниками везут в Высшую научную школу Бронкса… Шелли закатывает глаза. Курс биологии в её продвинутой школе утверждает, что увидеть собственный мозг невозможно. Кажется, девушка собирается опровергнуть это утверждение. Да в конце-то концов, она уже задолбалась выслушивать смешки от одноклассников, нашедших новую неисчерпаемую жилу для подколок. Сволочь-Бишоп после того, как Холланд убрался из школы, растрезвонил обо всей этой ситуации всем; вплоть до учителя астрономии, который знает, как называется бета созвездия, находящегося за миллиарды световых лет от него, но при этом вряд ли помнит, какой на дворе год. Новость о том, что новоиспечённая звезда решил раскрыться перед той-самой-дабл-Шел, а та посмела ему не поверить, разнеслась по Бронкс-хай очень быстро. Для Шелби стало открытием, что не только ей среди всех этих чисел и формул скучно. Ученики её школы развлекались как могли. Сплетни оказались не такой уж и плохой альтернативой привычным подростковым увлечениям. Вот учишься так, учишься. Ведёшь себя как примерная ученица, тихо зубришь теоремы и законы, а потом приходит какой-то британец и одним своим появлением делает тебя звездой школы, в которой раньше вроде бы не особо увлекались собиранием слухов. Шелли, по крайней мере, подобного не замечала. — Был один забавный случай… — парень, который теперь совершенно точно не Уэн Паркерс, тянет это таким тоном, что Шелби кожей пяток чувствует подставу. Она стоит посреди тёмной гостиной, за спиной матери и отчима, и неморгающим взглядом смотрит теле-шоу, которое раньше считала порождением массовой культуры и глобализации (оно им, собственно, и оставалось, но теперь девушка была кровно заинтересована, чтобы досмотреть его до конца). — Я сидел на последней парте, рядом с очень симпатичной девочкой… — Холланд разводит руками. Шелли выпадает из реальности. — И она такая, типа, в чём твоя проблема, чувак? Что ты тут делаешь? Ну я и говорю ей: хочешь узнать мой секрет? Я — Человек Паук, — парень актёрствует, играя лицом и светя харизмой во все стороны, и теперь девушка понимает, откуда это пришло. Итак. Что она может вынести из этого эпизода своей жизни? Том Холланд, о котором теперь мечтает большая часть женского населения планеты и некоторая часть мужского, считает её «очень симпатичной». Можно ли это записать в своё резюме для поступления в колледж? Сразу после вечного диагноза «Ошибка молодости» от своей семьи и вердикта «Чуть ниже среднего» от тестировавшего её при поступлении в нынешнюю школу психолога… Стоит ли это считать успехом? — Хотел бы я видеть лицо этой дурочки, когда она поняла, с кем сидела рядом, — отчим глумливо хмыкает, осушая половину бокала вина одним глотком и закидывая в рот горсть сырного поп-корна. Нет. Определённо не стоит. Этот момент из своей биографии Шелли будет вытравливать столько, сколько потребуется. Ни одна живая душа об этом не узнает. (Разумеется, в школе на следующий день об этом все знают и посмеиваются, провожая её ироничными взглядами. К вечному «Дабл-Шел» прибавляется ещё более унизительное «Девочка-Холланда».) В иллюзионном мире Шелли наконец-то раздаётся вносящий в повествование элемент законченности гром, неотрывно следующий за разрубающей пространство молнией.***
Тому Холланду было двадцать (он не может определить всего лишь или аж), когда он снова садился за парту и снова ощущал себя учеником, об которого учителя могут вытирать ноги, демонстрируя собственную силу интеллекта, если им приспичит. Надо признать, в этой школе таких оказалось не много; большинство и правда даже не предполагало, что новенький мальчик, поступивший посреди учебного года, может понятия не иметь о том, как применять дифференцирование в трёхмерном пространстве. Ну и Тома теперь не то, чтобы сильно волновали получаемые им оценки — отец хоть и обещал сделать втык за плохую успеваемость, когда узнал о неудачной шутке сына и подошедшим к этому чересчур серьёзно Марвел, но это всё-таки было закономерным продолжением искромётного юмора. (За семейным ужином они все вспоминали этот момент, утирая выступившие от смеха слёзы.) Том искренне наслаждается происходящим, хоть его это и напрягало по большей части. Конечно, от католической британской школы американская школа наук отличалась как исповедальная скамья от космонавтного кресла. Но это оказалось довольно весело — отыгрывать спектакль перед такой большой публикой, когда публика даже не в курсе, что попала на представление. Хотя, конечно, он ожидал куда большего количества попыток вывести его на чистую воду. Вундеркинды, перемножающие в уме пятизначные числа, недоумённо выгнули брови, когда им кинули заготовленную легенду о дальнем родственнике индуса-Бишопа, но докапываться не стали, равнодушно пожав плечами, мол, ну ладно; разбирайтесь с вашими хитросплетениями в межличностных связях сами. На третий день Том и не ожидал ничего такого особенного. Ему уже сказали, что всё, его мучениям на поприще тонкого взаимодействия науки и театрального искусства окончены. Холланд согласно покивал и, когда его в очередной раз спросили что-то при целом классе учеников, а он в очередной раз не понял самой сути вопроса, даже почти не покраснел. Самолюбие немного задевал тот факт, что он, взрослый парень, почти мужчина, не может решить задачи, которые сидящие рядом детишки щёлкали сходу. Но потом он вспоминал, что не этим он зарабатывает себе на жизнь, и успокаивался. Конечно, в этой супер-продвинутой школе были и отстающие. Девочка, которая сидела рядом с Томом на ядерной физике, вообще не была похожа на человека, который собирается посвятить свою жизнь делению ядер и бомбардировке атомов другими атомами. У неё была ярко-красная помада на губах (что ей, по скромному мнению парня, очень шло) и взгляд любительницы Одри Хепберн и чёрно-белых кино-картин эпохи джаза, дорогих авто с отрытым верхом и Керуака. Девочка была красивой, что Том охотно признавал. А ещё она определённо-точно-совершенно-абсолютно была умной. Не такой умной, что могла по памяти перечислить все элементы периодической таблицы Менделеева; а такой, что могла по одному взгляду на человека определить, что с ним что-то нечисто. Проницательность помогла ей заметить, что Холланд дурачится, и парень даже немного расстроился по этому поводу — в конце концов, какой из него актёр, если семнадцатилетняя школьница с мелкого полу-взгляда в коридоре умудрилась его почти раскрыть. И да, он заметил этот изучающе-подозрительный взгляд, ренгеном просвечивающий ему лопатки в течение этих трёх дней. (Кстати, глаза у неё были красивого аквамаринового цвета, но это не то, на что нужно было обращать внимание, когда тебя рассекречивает школьница.) Стратегия «Говори правду и тебе гарантированно никто не поверит» исправно работала ещё со времён учёбы в католической школе. Так что не было ничего удивительного в том, что его обозвали фриком и оставили в покое, стоило заикнуться про роль и Марвел-студиос. (Том не был разочарован самим собой завершившимся разговором — ни чуть; ни капельки. Но он должен был признаться, что эта девочка, по крайней мере, заметила несоответствие, в отличие от всех остальных признанных гениев, учившихся тут.) Рассказывая эту историю на шоу Джимми Киммела, задней частью ума Том мысленно представлял реакцию той девчонки на его слова.***
Шелли Шелби восемнадцать (ещё). Вступительные экзамены в Массачусетский Технологический Институт через неделю, брошюра Американской Академии Изобразительных Искусств в Нью-Йорке валяется где-то под письменным столом, а сама девушка занята… О, ей просто было интересно. Ничего такого. Она не помешана на Томе Холланде и на его привычке каждый раз, рассказывая ту-самую-историю, называть её «очень симпатичной девочкой». И её раздражает этот британский акцент! В конце концов, она терпеть не может чай. Даже больше, чем кофе. (Отчим снова громко и вроде бы в пустоту начинает рассуждать о шансах бракованных и тупых нахлебниц поступить в приличный вуз на бюджетной основе. И о том, как он ни копейки бы не дал на обучение подобным иждивенкам. И про то, что никто не собирается обеспечивать этих дармоедов до старости, так что некоторые особо умные могут уже сейчас упаковывать вещи, поскольку после выпускного из школы эти некоторые будут должны уже сами себя содержать.) Шелли достаточно привычна, чтобы не обращать внимания на это и на грызущих её внутренности червей сомнения. Потому что да, у неё между лопатками — клеймо, выжженная сигаретными окурками надпись «ошибка», а ещё она полный профан в межличностных отношениях, в которых требуется не только безучастное наблюдение, но и непосредственное участие — по этому предмету у неё вечный «не зачёт», спасибо родителям за счастливое детство. Американская мечта в их доме приобретает тот самый оттенок, какой играет на обложках книг Стивена Кинга: идеальная карточка открытки с домиком и палисадником — не более чем ширма, которой прикрывают домашнее насилие и забитые скелетами шкафы. Где-то в соседней комнате громко вопит Генри, очевидно, в очередной раз напоровшись на вражеского диверсанта в своей компьютерной стрелялке. Шаги Моники по лестнице звучат как первые ноты в знаменитой пятой симфонии Бетховина. Шелли закрывает глаза, отшвыривая учебник по теории вероятности куда-то в сторону. Под стол, кажется. Да, её определённо не заботит свет британского кино-будущего. Ей и своих проблем вполне хватает. Брошюра Американской Академии Изобразительных Искусств приветливо поблёскивает глянцем гораздо ярче, чем потрёпанная обложка «вероятности», обижено распахнувшая свою бумажную пасть.***
Шелли Шелби девятнадцать (ну, уже скоро, по крайней мере) и она стоит на пороге своего будущего. Эфемерная дверца уже вроде бы приоткрылась, но девушка в детстве часто читала «Алису» Кэррола и поэтому не решается полностью открыть её и шагнуть во внутрь. Воображение рисует мрачные картины, где она громко проваливается, ей отказывают, и она оказывается без средств к существованию на обочине дороги жизни, но зато с воспоминаниями о том, как она умудрилась послать далеко и надолго подвернувшуюся возможность получить нормальную и хорошо оплачиваемую профессию и шанс на обеспеченность. И это после всех мучений в Бронкс-хай, где она тщетно пыталась угнаться за будущими столпами американской науки. Довольно страшно принимать подобные решения, когда иллюзионные образы отчима и матери в мозгу усердно шепчут, что ничего не получится и ничего не выйдет. Шелли действительно видит долбанного седовласого мужчину, с победоносной ухмылкой сообщающего ей, что он де говорил. Этот человек точно обрадуется, если ~ или когда? ~ у неё ничего не выйдет. Шелби уже давно перестала задумываться над тем, почему он её так ненавидит. И зачем настраивает против неё мать. На самом деле, она довольно сильно устала бороться за своё место в этой американской мечте, смирившись с тем, что её собственного изображения на пачках молока и зубной пасты не будет. Не то чтобы сильно хотелось… Хотя, хотелось, конечно. Лет до тринадцати, наверное. Но потом родился Генри, и мечты о несбыточном перешли в разряд «хочу поспать хотя бы ночь, чтобы этот мелкий монстр не будил весь город в три часа утра своим воем». Шелли уже взрослая и по законам некоторых штатов уже даже совершеннолетняя. В Нью-Йорке, правда, за неё всё ещё отвечают опекуны, но те давно дали ей добро на совершение всех этих вроде-бы-крутых вещей, которые творят люди в студенческие годы. Ну, как «добро»? Главное, что она уяснила («зарубила себе на носу», если выражаться языком отчима), так это что Моника быстро оформит отказ от опекунства, если Шелби вытворит что-то запрещённое и уголовно-наказуемое. Девушка не была уверена, разрешено ли делать так с юридической точки зрения, но проверять не было ни желания, ни времени, ни мотивации. Брюнетка не собиралась пьяной гонять по ночному городу на угнанной тачке, потому что а) она не пьёт; и б) она не умеет водить. С перевозом марихуаны в лифчике тоже проблемы: туда в жизни не влезет даже одна доза — Шелли умеет признавать свои недостатки и первый размер груди является одним из них. Было бы намного проще, если бы ответственность за неправильное решение по поводу её будущего опекуны несли так же, как и за нарушение какого-нибудь закона в конституции. Почему-то если ты убиваешь человека или его возможности оставить свой след в мире, тебя судят, называют плохим и сажают в тюрьму. Но когда ты делаешь то же самое с собственными талантами, закапывая их поглубже в рыхлую землю и стараясь даже не вспоминать об их наличии, все лишь пожимают плечами, говоря, мол, талантливых тысячи; успеха добивается один, а остальным сотням тоже нужно что-то есть. Художник не проведёт электричество после какой-нибудь катастрофы. Мир не потеряет ровным счётом ничего, если актёр или певец исчезнет навсегда. Попробуйте прожить без инженеров или простых рабочих — так, кажется, было написано в какой-то статье, обличающей современные обесцененные ценности, на какую Шелби наткнулась как-то раз в интернете. После этого ей было как-то по-особенному мерзко. Словно кто-то плюнул в лицо, хотя ничего подобного с девушкой не случалось. Шелли трезво смотрит на вещи. Отправляя свои снимки на конкурс фото-работ, который эта Академия проводила в начале года, она даже не представляла, что сможет там что-нибудь выиграть. Она просто собиралась немного польстить детской мечте стать крутым фотографом, когда дед подарил ей на день рождения свой старый паралоид. После случая с Томом Холландом, Шелби действительно считала, что на этом чудеса в её пресной и скучной жизни типичного обывателя, исполняющего обязанности винтика в системе, закончились. Но когда ей внезапно на почту пришло уведомление, что она заняла первое место на конкурсе работ и может быть зачислена на первый курс со следующего года, девушка действительно думала, что во время последней лабораторной по химии в Бронкс-хай смешала что-то совсем не то. Стипендия, гранд, место среди студентов — всё это было тем, за что многие готовы перегрызть друг другу глотки. Шелли же прекрасно понимала, что после выпуска жизнь не просто не остановится; она даже не замедлит своего бешеного темпа. Некоторые из выпускников Академии действительно добивались удивительных высот. Некоторые. О том, чем занимались остальные, задумываться не хотелось. Рискнуть? Сделать шаг вперёд и решиться на что-то настолько безумное, что дыхание спирает?.. Том Холланд, кажется, в течении около полугода проходил прослушивание на роль Человека-паука. Его выбрали среди огромного числа претендентов. Шелли мысленно перебирает в памяти тот момент, когда они шёпотом переговаривались у самого строгого профессора в школе под носом, и решает, что капельку своей удачи этот британец всё-таки должен был ей передать. Может быть, уже пора забыть про запрятанное под слоями сарказма и иронии желание стать своей в том подобии семьи, которое всё-таки сумела построить Моника? Детское желание, чтобы мама гордилась, пришла на выпускной и гладила по голове, улыбаясь, и чтобы отчим таки признал, что она нечто большее, чем «ошибка молодости» его жены, загулявшей с проезжим музыкантом в студенческие годы, — она ведь и в Массачусетс то вцепилась только потому, что вся семья мистера Присли там училась. Но, в конце концов, почему бы ей не сжечь детский рисунок с домиком и схематично нарисованными яркими мелками мамой и папой, держащимися за ручки-линии? Ей девятнадцать. Может быть стоит предать одну мечту, которая уже никогда не сбудется, чтобы сбылась другая? Имейл с согласием отправляется на почту к Американской Академии Искусств. Сайт Массачусетского технического оказывается безжалостно закрыт. История барузера очищена — никаких путей назад. (Она знает себя достаточно хорошо, чтобы сразу отрезать такие маленькие ниточки, по которым можно выйти из лабиринта минотавра и вернуться к тому, с чего начала. Слишком большая ответственность — слишком большой шанс передумать, особенно когда в зоне доступа отсутствует пресловутая большая сила.) Шелли откидывается на спинку стула и довольно жмурится. Руки всё ещё трясутся так, словно её только что шибанули током, а сердце вот-вот проломит клетку рёбер. Она иррационально, удивительно и абсолютно счастлива. Грохот упавшего где-то на первом этаже велосипеда, который любимцу-Генри можно затаскивать в дом, отдалённо напоминает звук грома во время грозы.***
Шелли Шелби девятнадцать (и она полностью удовлетворена этой цифрой). Она всё ещё красит губы красным, не используя карандаш для нанесения контура, однако больше не чувствует, словно нарушает какой-то из пунктов Гаагского Соглашения, выбирая в магазине помаду по-ярче оттенком. Она всё ещё не любит кофе и терпеть не может чай, но с удовольствием улыбается очередному клиенту, подписывая его стаканчик с тыквенным латте в старбаксе и принимая чаевые. Она не следит за жизнями знаменитостей, хотя ей действительно доставляет удовольствие слышать «очень симпатичная девочка», когда Том Холланд в очередной раз пересказывает эту историю интервьюеру (нет, серьёзно, сколько раз он собирается упоминать этот случай? и почему люди до сих пор спрашивают об этом? — почти два года прошло). А ещё её жизнь больше не связана с цифрами (разве только с цифровой обработкой фотографий). Она занимается тем, чем любила заниматься с детства, берёт курсы рисования у старшекурсника из её же Академии в студии через дорогу от дома, в котором живёт, и не пропускает ни одной ночи чёрно-белого кино, на какую только есть возможность попасть — особенно, если с Одри Хепберн; особенно — если на французском. Шелли больше не ходит в школу для гениев и не стыдиться того, что сама таковым не является. Она ходит в Академию для творческих людей, многогранность и многоуровневость которых напоминает картины Сальвадора Дали и Магритта. Шелби действительно восхищается своими однокурсниками, учителями, обстановкой и всем, что происходит вокруг неё. Она снимает лофт в Бруклине вместе с ещё пятью ребятами, с которыми познакомилась, когда привозила документы для зачисления. Это было совсем не в её стиле — согласиться съехаться с незнакомцами, но прошло несколько месяцев и Шелли не жалеет. У них в лофте постоянно воняет масляными красками и скипидаром, помещение по большей части захламлено разного рода аппаратурой и инструментами, а в час ночи за стенкой во всю гремит джаз, но девушке иногда кажется, что именно это ощущение постоянного хаоса и непрерывного потока быстро сменяющих друг друга разноцветных картинок с полным отсутствием даже намёка на передышку дарит ей ранее не ощущаемую свободу и возможность дышать полной грудью. У матери и отчима всё должно было лежать строго на своих местах, в состоянии полного покоя и статичности, в то время как теперь Шелби может обнаружить в ящике со своим бельём чужую папку с нотами, и она даже не удивляется в таком случае; привычка пригинаться, когда входишь в общую гостиною, потому что близнецы Дэвоны почти со стопроцентной вероятностью опять перебрасываются мячом, уже осела на уровне выработанного рефлекса. (Ещё её соседи постоянно съедают её шоколадный пудинг, и брюнетка всё ещё не выяснила кто и как часто это делает, но она планирует купить видео-регистратор себе в качестве подарка на будущее Рождество.) Шелли давно не чувствовала подобное воодушевление и отсутствие давления. Словно у неё с груди сняли огромную бетонную плиту весом в несколько тонн (мозг услужливо проводит параллель с бетонными плитами, которые Питер Паркер в своём сольнике поднимает с себя, но девушка отмахивается от этих аналогий как от назойливых и мешающих жить комаров). Она счастлива, она занимается языками и искусством, у неё в кои-то веки появились друзья, которые искренне восхищаются её рингтоном на будильнике и тем, какую помаду она использует, а она сама учится видеть в людях не только глубину, но и подлинную красоту. Как выяснилось, первое совершенно не подразумевает наличие второго — это ей объяснил старичок-профессор, когда они обсуждали конкурсные работы Шелби и их недостатки. (Шелли внезапно обнаруживает у себя способность адекватно воспринимать конструктивную критику, и это просто вау! Раньше она бросалась в слёзы, стоило кому-то задеть что-то, что ей действительно нравилось или над чем она долго работала.) Могло ли вообще быть лучше?.. Девушка готова легко расписаться на заверении сделки с дьяволом, где бы взамен этих лет она должна будет всю жизнь страдать от безработицы и никем так и не признанных талантов.***
Шелли Шелби девятнадцать (и она не хочет ничего менять, наслаждаясь каждым прожитым днём). Она работает в старбаксе на пересечении тридцать восьмой улицы с тридцать четвёртым авеню (потому что за лофт надо платить, как и за еду и прочие нужды — печальная правда двадцать первого века, когда тебе нельзя отстрелять себе на ужин пару уток из пруда в Центральном парке, о которых писал ещё Сэлинджер), а если идти вверх по тротуару, то можно зайти в Музей Движущегося Изображения, где девушка провела лишь чуть-чуть меньше времени, чем в Академии. Брюнетка действительно каждой клеточкой своего тела обожает Нью-Йорк и свою новую жизнь, протекающую (несущуюся?) как можно дальше от Бронкса. Моника и отчим живут всего-лишь в другом районе того же самого города, но Шелли не видела их с тех пор, как уехала из дома с одним чемоданом, сумкой и купленным на откладываемые с одиннадцати лет фотоаппаратом. И это ощущается, словно она сбежала от этих эмоциональных вампиров на другую планету за тысячу взрывающихся сверхновых и гаснущих маленьких карликов. Брюнетка не помнит за собой такого количества необузданной энергии, бурлящей и кипящей; заставляющей носиться с тысячей разных дел одновременно и получать удовольствие даже от домашки и не самых интересных эссе. Статичное наблюдение за лабораторными крысами сменяется неловкими попытками вникнуть в быт тех, за кем раньше Шелли лишь присматривала. Она всё ещё настолько же плоха в понимании чувств и эмоций, насколько хороша в понимании человеческих поступков и мотивах. Вялые попытки замаскировать собственную неуклюжесть в эмоциональном плане и постоянно горящий-гаснущий в глазах вопрос «Почему?» толстым слоем агрессивно-злобного сарказма сменяются приятной улыбкой и тёплой иронией, заставляющей собеседника ненадолго зависнуть над осознанием, насколько красиво его только что поддели. Удивительно, но пригород, в котором она раньше жила, никогда не воспринимался ею как часть шумного и быстрого Нью-Йорка, в каждом огоньке которого жизни было больше, чем в самом солнечном и погожем дне, проведённом на улице рядом с домиком с белым заборчиком. Ночной Нью-Йорк потрясает уже хотя бы тем, что текущая, как кровь по артериям человека, жизнь ни на секунду не замедляется с наступлением темноты (поток машин, едущих на тебя и светящих белыми передними фарами, — лейкоциты; мчащиеся в обратную сторону и горящие красными дьявольскими огоньками задних фар автомобили — эритроциты). Наоборот, движение и гомон словно ускоряется, вертясь и кружа, подхватывая тебя и унося в какой-то дикий кибер-панковый мир зазеркалья. Шелли искренне любит оставаться на ночную смену на своей работе. Даже тогда, когда с утра нужно топать на пары и от недостатка сна в глазах рябит так, словно все краски мира внезапно увеличили свою яркость в сотни тысяч раз. Ночью это кафе пустеет, и она слоняется между столиками, чувствуя себя то ли готическим призраком, наблюдающим за быстрым течением времени со стороны и остающимся неизменным веками, то ли той самой девочкой из собственных детских фантазий, которая воображала, что город внезапно опустел, а она сама осталась единственным живым существом, обречённым шататься по оставленным без присмотра магазинам и лавкам со сладостями в гордом одиночестве. (Иногда посетители заходят в не совсем подходящие моменты, вроде тех, когда Шелби пытается исполнить пируэт рядом со стойкой заказов, и девушке действительно стыдно за каждый такой случай; впрочем, это не мешает каждый раз пересказывать ночные события соседке Наоми и в голос хохотать, пытаясь изобразить выражение лица позднего гостя и мешая приходить в себя после похмелья другому соседу Майклу.) Хотя гораздо чаще Шелли просто приходится оставлять все заработанные за день деньги в кассе кафе, потому что она действительно очень любит мексиканский горячий шоколад. Пить этот божественный напиток майя в одиночестве, смотря, как за панорамными окнами по мокрому асфальту проносятся железные монстры машин, гораздо лучше, чем когда вокруг тебя слоняются толпы незнакомцев, своим гомоном заглушающих твои же собственные мысли. (Шелли нравятся люди; они интересны и непохожи друг на друга. Но иногда надо просто отдохнуть, потому что, когда их много, они сливаются в однородную многоголовую массу, а это мешает рассматривать их по-отдельности. Всякий смысл тогда исчезает.) Когда мелодичный звук колокольчика, висящего над входной дверью, проходится по помещению в качестве полноправного хозяина, девушка как раз потрошит столешницу в поисках перца чили. Нарушение уже привычного ритуала заставляет её резко подскочить и долбануться макушкой об деревянную поверхность стола. Приглушённо шипя под нос ругательства, Шелли встаёт. Первым делом после того, как она пришла в себя, Шелби незаметно щипает оголённый кусок кожи на другой руке. Просто потому, что спать всё же хочется и нельзя исключать вероятность, что она просто отрубилась за стойкой, а завтра будет целый день ныть о затёкших конечностях и хрустящих, как у семидесятилетней бабки, суставах. Ну действительно. Девушка может понять этот прикол от мироздания, когда она сидела с Томом Холландом рядом в школе целых три дня, а потом он превратил историю одного-единственного их разговора в общеизвестную притчу о неверующем Томасе — очередной укол иронии — и им самим в роли Иисуса (ладно, может сам парень такого и не подразумевал, а Шелли слишком склонна к гиперболизации и драме, но ей гораздо больше нравится такая интерпретация случившегося). Однако сталкиваться с ним в час ночи, в огромном мегаполисе, где живёт почти восемь с половиной миллионов человек, в небольшом старбаксе в глубине Квинса ~ здесь впору начать верещать от проступающей сквозь трещины на лице реальности иронии, которая больше издевательство, чем пресловутая ирония, ~ это уже где-то за гранью возможного. В конце концов, Шелби и так чувствовала, что ещё пару лет, и ей можно будет читать мотивирующие проповеди в стиле «Вы, ребята, никогда не знаете, что будет завтра!» на улице перед толпой проходящих мимо обывателей. Вот это — слишком. Это как та история, про того вышедшего из двухнедельной комы австралийца Билла Моргана, который на радостях купил лотерейный билет, выиграл состояние и, по просьбе приехавшей освещать эти события в медиа прессы, на камеру купил другую лотерейку, которая тоже оказалась выигрышной. Везение, в котором волей-неволей подозреваешь вмешательство потусторонних сил. И нет, она не считает встречу с Томом Холландом феноменальной удачей. Она просто говорит от лица типичной преданной фанатки. Это всё персонификация, да. Сковавшее всё тело удивление всё ещё удерживает глаза широко открытыми, и Шелли лишь надеется, что не выглядит как разбуженная неясыть, которую достали из дупла в разгар дня, когда солнце ещё высоко и светит ярко.***
Тому Холланду двадцать два. Он немного устал и замотался со всеми проектами, интервью, шоу и акциями, в которых его просят участвовать, а ещё давление, исходящее от фанатов, внезапно оказалось чуть более тяжёлым, чем он рассчитывал, когда в детстве воображал себя настоящим Человеком-пауком. После «Билли Эллиота» такого ажиотажа не было. (Не то, чтобы это было странным…) Он сам хотел этого, и он искренне рад тому, что самые смелые мечты мальчишки-подростка, которого не особо любили в школе, внезапно начали сбываться и сбываться с невероятной скоростью, но Том бы с удовольствием взял перерыв. Не такой как сейчас, когда он заходит в неприметный старбакс в глуши Квинса, сбежав от собственной охраны и агентов, а ещё безответственно и несколько по-хамски отключив телефон, а нормальный такой перерыв на недельку. Где-нибудь далеко в глуши, где о нём никто и не слышал. Или, может, даже на две. Первое, что бросается в глаза в пустом кафе (дверь была открыта, хотя персонала не наблюдалось вообще), это чёрно-белые фотографии нью-йорских улиц с их удивительно хорошо переданной бешеной энергетикой и темпом. Мать Тома — один из лучших фотографов Лондона, поэтому он с детства мог отличать любительские снимки «лишь бы клацнуть на крутой фотик» от профессиональных кадров, ради которых авторы высиживали часами, пытаясь поймать момент, а потом проводя ещё недели за компьютерами, редактируя и шлейфуя лучшие снимки до состояния идеала. Фотографии, распечатанные во всю стену в этом заведении, были именно что профессиональными. Холланд не был уверен, насколько они круты и как много там недочётов, но то, что работы на очень высоком уровне, он сказать мог. Долго разглядывать снимки не получается. Во-первых, в помещении всё же достаточно темно, а во вторых, звук хлопающейся со всей дури об поверхность стола макушки раздаётся в тишине кафе очень и очень громко (звук этот Том легко узнаёт, поскольку его брат Гарри слишком часто бьётся головой об деревянную поверхность столешницы, когда лезет поднять упавшую на пол вилку). За прилавком предстаёт смутно знакомая Тому брюнетка. Несколько секунд требуется на то, чтобы опознать личность удивлённо распахнувшей глаза девушки, после чего уже сам парень впадает в лёгкий ступор. Он на самом деле почти не помнил лицо той девочки из Бронкса, но помнил, что она была очень симпатичной. Поэтому каждый раз описывал её именно так, рассказывая о своём опыте в качестве американского старшеклассника. Впрочем, спустя пару лет (кажется — он не может быть уверен), девочка, чьего имени он то ли не помнил, то ли изначально не знал, не сильно изменилась, так и оставшись красивой миниатюрной брюнеткой с красной помадой на губах и аквамариновой радужкой глаз — это вторая вещь после помады, которую он про неё запомнил. Нет, серьезно, какова вероятность напороться именно на неё в одном из самых больших и густо населённых городов мира? Тому становится откровенно смешно, и он легко улыбается. Рука привычно тянется взъерошить волосы, и, поскольку в этот раз он избежал извращений с гелем от стилистов (как и самих стилистов, но этот момент можно опустить), парень себя не останавливает. Волосы влажные после дождя, но в тепле и сухости уже начинают снова закручиваться кольцами. Парень мысленно констатирует, что скоро будет похож на ходячий одуванчик, хоть это и не было развито у него так сильно, как у того же самого Гарри. От проделывания привычного жеста оцепенение слетает совсем и по всему телу разливается тепло. Хотя, возможно, тепло разливается оттого, что он зашёл в оттапливаемое помещение с холодной и сырой улицы, что всё же вероятнее. — Привет, давно не виделись, — он улыбается приветливо и вежливо. Девочка из Бронкса всё ещё напоминала облитую водой сову, хотя это он среди них двоих был тем, кому только что довелось испытать на себе всю прелесть нью-йорской изменчивости погоды. Раньше Том наивно полагал, что дожди могут хлынуть Великим Потопом спустя пять минут после наступления умертвляющей всё живое засухи только в Англии. — Ты ведь здесь бариста, да? Он подходит к стойке клиентов, наблюдая, как брюнетка вздрагивает и, по-видимому, отвешивает себе мысленную оплевуху для того, чтобы прийти в себя. Надо заметить, Холланд привык к разным по продолжительности видам ступоров у встречаемых им людей, но обычно это были его фанаты, а слепого обожания в глазах этой девушки пока не особо было заметно. Он с самого начала понял, что она очень умная — ещё с того момента, как почувствовал острый взгляд между лопаток, идя по коридору. Приятно было получить подтверждение этому отсутствием оглушающего визга, просьб об автографе и сэлфи или даже попытками раздеться (та женщина будет сниться парню в кошмарах до конца его дней; если он всё-таки зазвездится и попадёт в ад, то в одном котле с ним определённо будет плавать та особа). — Да, я бариста, — несколько заторможено кивает брюнетка. Том помнит, как она это делала в Бронксе в ответ на его признание. Не совсем уверенная то ли в его адекватности, то ли в своей — вот, что значил этот жест у данной особы. (Парень слегка ёжится, когда понимает, что смог приметить такую особенность за фактически незнакомым человеком). — Что будете заказывать? — но надо отдать ей должное, в руки она себя берёт просто с феноменальной скоростью, в момент вспоминая о профессиональных рамках. А ещё его, кажется, воспринимают в качестве слишком зазнавшегося голливудского придурка, ошалевшего от свалившейся на него в один момент славы. Это обидно, так к слову. Но Том даже привык, что многие люди думают именно в этом ключе, утверждая что и походы в детские больницы и слишком милое поведение с окружающими является не более чем удачным пиар-ходом. С этим можно смириться — каждый имеет право на собственное мнение. Хотя именно в данной ситуации Холланд чувствует себя немного оскорблённым, потому что эта девушка вроде бы знала его ещё до «Гражданской войны», пусть и заочно, через один разговор и в течении всего трёх дней, но всё же… Даже за такой короткий срок можно составить своё мнение о человеке, ведь правда? Тем более, если ты обладаешь достаточной проницательностью, чтобы с первого взгляда понять, что с ним что-то не так. — Тыквенно-шоколадный латте с двумя шотами кленового сиропа, — чуть задумавшись, всё-таки произносит Том. Как-то Харрисон говорил, что это вкусно, и раз уж теперь выпал шанс попробовать… — Извращенец, — себе под нос незамедлительно комментирует девушка, и парень даже не пытается сдержать смешок, последовавший за секундным удивлением. Глазами он ищет бейджик, чтобы наконец узнать её имя, но фартук чист. Очевидно, ночью соблюдение дресс-кода в этом месте не особенно важно. — Я думала, что вы, англичане, выполняете свой коварный план по аннигиляции мировых запасов чая, — проделывая все эти манипуляции с кофе-машинами, говорит девчонка, отворачиваясь. Том отмечает подобранный под цвет помады лак на аккуратно и достаточно коротко постриженных ногтях и слишком тонкие запястья. (Ещё он цепляется за небольшую родинку на костяшке большого пальца правой руки, и понятия не имеет, почему это стопорит его аж на ноль целых три десятых секунды.) Холланд любит юмор. Он действительно ценит, когда человек умеет хорошо шутить. Его папа известный комик, в конце концов, а уж то, как он сам подшучивал над братьями и как те ему отвечали в течении всей его жизни… Губы сами собой растягиваются в улыбку. Искреннюю, кто бы что не говорил про постоянное притворство актёров. Слишком много игры для работы убивает желание проделывать то же самое в реальной жизни, так что, наверное, именно среди артистов нужно искать самых честных и открытых людей. Впрочем, у всех скорее всего по-разному. Реплики девушки острые и колючие, а над прилавком пахнет острым перцем. Том поднимает глаза, ища взглядом нужную строчку и легко находит мексиканский горячий шоколад, который, очевидно, готовили тут незадолго до его прихода. Запах чили удивительно хорошо подходит под то, что парень ощущает после фразы брюнетки, и остаётся только догадываться, где прячется режиссёр, снимающий эту сцену — настолько всё выглядит по-киношному атмосферно и взаимосвязано. Так ведь только мелодрамы разные начинаются, верно?.. — Я просто боюсь, что если буду пить слишком много чая, то со временем у меня разовьётся аллергия и я больше не смогу содействовать своей стране в этом деле, — вполне достойный шуточный ответ, как по мнению Тома, приходит в голову сам собой, и он с неким самодовольством наблюдает, как обернувшаяся к нему девушка тоже улыбается. Красная помада на её губах в контрасте с молочно-белой кожей смотрится потрясающе. Тусклое и почти отсутствующее освещение делает кожу ещё бледнее. Она вообще с момента их первой и последней встречи стала куда более рискованной и свободной. Детали тех трёх дней постепенно всплывают в памяти парня, и он автоматически подмечает произошедшие изменения. Девочка словно оттаяла и теперь более открыта к людям; она вряд ли воспринимает их как занимательные предметы мебели и декора, а именно это, как ему казалось, присутствовало в её поведении раньше. Перемены бросались в глаза, и Холланд просто был доволен, что теперь это именно так. Отметка на шкале настроения стремительно поднималась вверх. Маленькое чудо в повседневной жизни — увидеть человека, имя которого ты даже не помнишь, и кого при этом иногда вспоминаешь в положительном контексте, в Нью-Йорке — там, где самому легче потеряться, чем кого-то найти. — Что ж, теперь, когда ты раскрыл ваш тёмный замысел, мне, как гражданину США, придётся доложить об этом нашему правительству, — беззаботно парирует девушка, параллельно доставая маркер и расписывая что-то на картонном стаканчике с кофе. Выглядит она при этом такой воодушевлённой подвернувшейся возможностью, словно пишет как минимум поэму. Том сильно сомневается, что в результате там окажется его имя. — С вас четыре-пятьдесят, — она коварно улыбается, давая увидеть ямочки на щеках и смешинки на дне аквамариновых глаз. Том хмыкает и поднимает стакан на уровень глаз. Читает: «Точно не Человек-паук». Дальше почерк становится мельче, и поэтому разобрать наскакивающие друг на друга буквы довольно сложно, но приписку внизу всё же удаётся разглядеть: «Просто супер-странный чувак, ничего не смыслящий в физике». Парень смеётся. Эта девушка действительно потрясающая, и Зендая убьёт его, если ли он расскажет ей эту историю, но при этом не возьмёт у этой брюнетки номера. (Зендая настоящая фанатка таких вот случайных совпадений, которые сама считает отнюдь не случайными и совсем не совпадениями, а красными нитями судьбы. Посты с забавными историями людей о встречах с их половинками слишком часто оказываются у Тома в личных сообщениях, но он никогда не признается, что читает только половину из них — не самоубийца же он, в конце концов.) Впрочем, когда он заикается о номере, ему с милой улыбкой указывают на дверь, заявляя, что уже поздно. Том понимает совсем не прозрачный намёк. Он не дурак. Он умный. И он знает способ достать контакт понравившейся девчонки, если сама девчонка не горит желанием продолжать знакомство. (Это несколько смущает, потому что раньше такие прецеденты случались только в пятнадцать-шестнадцать, и теперь парень снова чувствует себя прыщавым подростком, пытающимся пригласить погулять самую красивую девушку на районе.) И, чёрт, Харрисон и Гарри засмеют его, когда узнают. А отец подготовит целый стенд-ап для членов семьи, где Тому придётся краснеть целый вечер, пряча кипящее лицо в ладонях. Кстати, ему определённо нужно сохранить стаканчик. Всё-таки это действительно забавно…***
