Продолжение...
18 июля 2019 г., 19:31
***
Шелли Шелби девятнадцать (и это ровно на два года, пять месяцев, одну неделю и пять дней меньше, чем Тому Холланду). И нет, Шелли в жизни бы не стала заниматься такой фигнёй, как высчитывание разницы между собственным днём рождения и днём рождения звезды голливудского масштаба ~ альфа созвездия Большого Пса рядом с этим Гарри Поттером в реалиях мира шоу-бизнеса — невзрачный шарик газа за миллионы световых лет от Земли. Шелли ни разу не фанатка; она смотрела всего один фильм с его участием и только потому, что ей было интересно. (История пользования Ютубом, правда, скажет, что она — именно что фанатка, просмотревшая с участием Холланда абсолютно все ролики, интервью и комик-коны; девушку немного раздражает всплывающие в «рекомендованных» видео.) В любом случае, до такого Шелби не опустится и в очень пьяном состоянии. Проверять, однако, не тянет, так что алкоголь под строгим запретом. Зато Наоми, которая вроде бы лучшая подруга (Шелли действительно не понимает, как следует её называть — этот термин ведь употребляется для именования людей, с которыми делишься самым сокровенным и слушаешь их пьяный бред в три часа ночи, потому что им надо кому-то выговориться? Брюнетка понятия не имеет и из-за этого чувствует себя эмоциональным инвалидом), в состоянии похмелья будет заниматься именно что подобной фигнёй. Она как помесь Джима Кэрри с Шреденгером — вроде шутит и дурачится, а вроде и делает возможные прогнозы о том, кто в семье Холланд-Шелби появится первым: мальчик или девочка. — Между прочим, социальные исследования показывают, что когда муж старше жены, вероятность того, что пара распадётся, намного меньше, — блондинка наклоняется к крану и пьёт прямо оттуда, проливая половину на себя и на пол. Шелли сидит в подобии позы лотоса рядом на столешнице и про себя радуется, что у них обеих нет первых пар, в отличие от остальных их соседей — те с видом членов армии мертвецов из «Игры Престолов» уже поплелись на уроки. Не воспринимать всерьёз похмельную Наоми, в голове которой ещё играют последствия распитой с приехавшими на один вечерок из Атланты кузинами бутылки текилы и палёной водки, учишься уже спустя неделю соседства с ней. Шелли действительно единственный человек в этом лофте, который не пьёт и не курит, не обращая внимания на все безобидные подтрунивания над её стилем жизни с элементами «ЗОЖ» и на театральные постановки близнецов, драматично отыгрывающих стремящихся не спалиться шпионов, с очевидным подтекстом. Парни оправдывали своё поступление на факультет актёрского мастерства. (Что-то много в жизни Шелби актёров.) Зачеркнуть последнюю строчку. Пятничные вечеринки в компании, в которую она попала, священы. Пропуск одной, кажется, для её соседей может обернуться смещением орбиты Земли. Шелли появляется на них не так часто ~ когда дежурство в старбаксе или собственное нежелание кого-либо видеть не мешают, ~ пропускает пару безалкогольных коктейлей, улыбаясь шутливым обещаниям уже знакомого бармена установить на висящем на стене телевизоре детские каналы со смурфиками или «Томом и Джерри», иногда принимает предложения незнакомых парней и девушек пообжиматься и полапать друг друга под музыку, что у студентов называется «танцевать медляк», а пару часов спустя возвращается в опустевший лофт, либо сразу же отправляясь наслаждаться полностью свободной ванной, в двери которой не будут биться головой как минимум до четырёх утра, либо валяясь на диване с книгой и чашкой какао с чили. В этот раз она сидит на своём любимом месте, откуда прекрасно видно всё происходящее в облюбованном её соседями по лофту клубе, легко болтает ногами в воздухе (стул слишком высокий, а она слишком маленькая, чтобы достать хотя бы до перекладины, на которую принято опираться), и с удовольствием потягивает через трубочку безалкогольную пинаколаду. Знакомый бармен, двадцатипятилетний выпускник Академии Искусств, устраивающий перфомансы в Центральном парке раз в полгода, рассказывает что-то про Мане или Моне, что совершенно невозможно воспринимать из-за бьющей по ушам грохочущей музыки. Шелли изредка ищет в толпе полупьяных, трущихся друг о друга молодых людей, наслаждающихся своей юностью, собственных друзей, с которыми пришла, и, находя знакомые лица, на время успокаивается. Она знает, что эти придурки хоть и могут иногда перебрать с напитками и лёгкими — не совсем разрешёнными — веществами, но за свои действия они всё-таки отвечают, поэтому не особо беспокоится. По висящей на стене плазме начинается трансляция какого-то комик-кона, что в этом баре происходит достаточно часто. Вроде бы хозяин заведения — фанат подобных вещей, но Шелли предпочитает не вдаваться в подробности. Когда девушка видит уже знакомую и набившую оскомину физиономию, ей хочется побиться головой об столешницу бара. С тех пор, как брюнетка на свою голову рассказала Наоми историю своих недолгих взаимоотношений с «самым правдоподобным Человеком-пауком в истории мирового кинематогрофа» и о вторжении последнего в её кафе, подруга повадилась доставать её разного рода видеороликами и постами, кидаемыми в личные сообщения и основной темой которых был один британский актёр. Шелли даже начала к этому привыкать. Но, серьёзно, это вообще законно? Её не посчитают сумасшедшей, если она заявит на Холланда в суд за преследование?.. На плазме как раз шла прямая трансляция проходящего где-то недалеко от Нью-Йорка комик-кона с актёрами Марвел. И, разумеется, Шелби попала именно на освящение платформы этого британского уникума. Мироздание издевается?.. — О, ты тоже фанатеешь от этой булочки с корицей? — Жак, который на самом деле Джек, которому не нравилась банальность его имени, переклонился через барную стойку, впиваясь взглядом в экран. Шелли давит смешок от прозвучавшего «булочка с корицей» и тихо бурчит «Что-то вроде», с трудом вслушиваясь в то, что говорят актёры. Из-за слишком громкой музыки почти ничего не слышно. Она снова пододвигает к себе стакан с коктейлем и присасывается к трубочке. Том Холланд на экране каким-то образом чуть не падает с высокого стула, на подобии того, на котором сейчас сидит девушка. Парень, игравший лучшего друга Питера Паркера, громко смеётся прямо в микрофон и сквозь смех поясняет, что у его друга сейчас не лучший период в жизни — его внезапно отшила понравившаяся ему девушка и он теперь очень рассеянный по этому поводу. Шелли хмурится. Холланд оправдывается, что, мол, никто его не отшивал. Ведущий, моментально почуявший интересную тему, тут же обращается к Джейкобу (так вроде его зовут?) с просьбой поделиться подробностями. Тот кидает быстрый вопросительный взгляд в сторону ставшего несколько недовольным Тома и, не встречая особого сопротивления, начинает рассказывать. — Мы все помним ту историю с посещением Томом научной школы в Бронксе и «очень симпатичной» девочкой, спрашивающей его, что он там забыл? — зал согласно гудит и парень, почти светясь изнутри от подвернувшегося шанса поведать миру нечто настолько забавное, продолжает. — Том на днях умудрился снова с ней столкнуться, пока бегал от своих фанатов и агентов по подворотням Квинса. Только теперь она переросла в «очень красивую девушку», у которой Том попросил номер телефона. Гомон в зале слышно даже сквозь биты орущей в клубе музыки. Шелли чувствует горящие огнём щёки и беспомощно трёт их ладонями. Ей внезапно становится безумно неудобно, словно вся присутствующая в клубе сотня людей вокруг неё тут же понимает, о ком идёт речь. Джейкоб Баталон торжественно заявляет, что номер Том в результате так и не получил, словно это было чем-то абсолютно противоестественным. Британский актёр (Шелби кажется, или у него действительно кожа чуть покрылась румянцем?) тут же сообщает, что номер он, вообще-то, получил. Пусть и не от его обладательницы. Выясняется интересный факт, что на следующий день эта звезда Голливуда заходила к начальнице Шелли и выпрашивала номер уже у неё. Внезапно странные взгляды босса и непонятные попытки одного и того же неизвестного дозвониться становятся девушке понятными. Брюнетка не видит причины, почему она не может хлопнуть себя по лбу. — Я ни разу не видел эту девчонку, но я их уже шипперю, — с томным вздохом заявляет Джек-Жак, возвращаясь к протиранию стаканов — самая стандартная работа, какую только может делать бармен. Нет, ну что за идиотизм?.. Почему у неё такое ощущение, словно она внезапно стала героиней оригинального кино канала Дисней для тринадцатилеток, где по сюжету на никому не известную провинциалку обращает внимание известный актёр/певец/сын миллиардера/принц/нужное подчеркнуть/недостающее по скудности фантазии вписать? Зато теперь у неё есть реальная причина подать на Холланда в суд за преследование.***
Шелли Шелби девятнадцать, но она совсем не дура. Она прекрасно понимает, почему голливудские селебрити встречаются только с людьми своего круга и почему через несколько лет они громко расходятся, деля имущество и детей в суде и на виду у тысяч заинтересованных в том, что их вообще и краем не касается, людей. Том Холланд разошёлся с никому не известной блондинкой из университета, не связанной с миром шоу-бизнеса, а теперь в жёлтых медиа постоянно всплывают дешёвые статейки с домыслами о его отношениях с Зендаей, подкреплённые фотками паршивого качества. Шелли готова поставить всё своё имущество со ставкой тысяча к одному, что в конце концов эта парочка объявит о своих отношениях на какой-нибудь громкой вечеринке для знаменитостей и политиков, счастливо улыбаясь на камеру. И она совершенно точно не хочет быть известной миру как «та-очень-красивая-девчонка-которая-сидела-с-Холландом-за-партой». Раньше слышать это было забавно и даже льстило её женской самооценке, особенно когда перешёптывания бывших одноклассниц за спиной внезапно оказались проявлением зависти. Теперь эта застарелая шутка, над которой теоретически можно было посмеяться в будущем, переставала быть только шуткой и начинала доставлять неудобства. Поэтому когда незнакомый-знакомый номер в очередной раз высвечивается на экране её смартфона, Шелли раздражённо снимает трубку, чуть ли не пробивая ногтем противоударное стекло. — Слушай, серьёзно, это даже не смешно, знаешь? — она говорит сразу, без прелюдий и обрывая начавшееся неуверенно и недоверчиво «привет» на другом конце провода на середине. — Я могу понять, когда ты рассказываешь о нескольких сказанных друг другу фразах на уроке физики во время комедийного ток-шоу и все смеются, не придавая этой истории особого значения; ладно, это почти никак не повлияло на мою жизнь. Но теперь это точно выходит за рамки! Чтоб ты знал, мои бывшие одноклассники внезапно начали писать мне какой-то бред и это целиком и полностью твоя вина! Шелби действительно раздражена уже несколько последних дней. В фейсбуке к ней в друзья добавилась половина людей из её бывшей параллели; огромное количество незнакомцев, которые в школе смотрели на неё как на непонятного пришельца-дурочку, не способного выучить за ночь весь курс химии на несколько лет вперёд, начало писать ей и спрашивать, как дела; некоторые просили встретиться и вспомнить былые деньки, а кое-какие сообщения вообще можно распечатывать и вешать в рамочку над кроватью. К счастью, пока вся эта история не расходилась особенно широко, ограничиваясь только её бывшими дноклассниками, которые были в курсе произошедшего, но, учитывая неумение некоторых британцев держать язык за зубами, можно было предположить, что это только вопрос времени — когда её имя станет известно всему миру. Кроме того, муку в огонь подсыпали многочисленные комментарии Наоми. Шелли из последних сил удерживала себя от того, чтобы сорваться на неё, но вот Холланду она собиралась высказать всё накопившееся. Парень в трубке явно растерялся от такого наезда. Шелби нечаянно нажала не на то окошко, пока закрывала вкладку на ноутбуке, и в результате закрыла без сохранения эссе по истории искусств на следующий понедельник. Захотелось заорать. Кажется, неуёмная энергия всё-таки подошла к концу, потому что процесс обучения в последние дни уже стал действительно утомляющим, люди на улицах буквально подавляли своим количеством, а заказывающим тыквенный латте клиентам в старбаксе хотелось вылить эту хрень на голову. Улыбка теперь походила на спазм лицевых мышц. Удивительно, как общий настрой может поменяться за всего несколько дней. Дурацкий Том Холланд. Это всё из-за него. (Не то, чтобы Шелли действительно верила, что получила эмоциональный перегруз из-за того дурацкого комик-кона, а не из-за собственного неумения правильно распределять моральные силы, которых внезапно стало слишком много благодаря отсутствию энергетических вампиров рядом с ней, но этот парень действительно облажался.) Крышка ноутбука захлопнулась с таким грохотом, что наверняка и на другом конце связи было слышно. Шелби устало плюхается на смятую постель и трёт виски свободной рукой, упираясь лбом в колени. Телефон почему-то всё ещё приклеен к уху. В трубке до сих пор молчат, что странно. Чёрт. — Плохой день? — знакомый голос звучит удивительно спокойно и понимающе, что уничтожает весь воинственный запал девушки. Да, действительно. Не стоит срываться на тех, кто, в общем-то, ни в чём не виноват. Это же Том Холланд — доверь ему атомные коды, от которых зависело бы начало Третьей Мировой, и он разболтает всё без намёка на пытки через пару минут. Было бы странно, если бы он не поделился произошедшим с кем-то. Сама Шелли, в конце концов, позвонила Наоми в два часа ночи, сразу после ухода парня из старбакса, чтобы рассказать ей о случившемся. Просто её подруга не обладает достаточным количеством ресурса, чтобы дать об этом знать половине земного шара, в отличие от этой британской задницы, не думающей, что он говорит, видимо из чистого принципа. — Несколько дней, — неохотно признаётся брюнетка, не понимая, почему Холланд до сих пор не повесил трубку. — Кажется, я исчерпала весь запал, который у меня был с начала года, и теперь становлюсь похожей на вечно чем-то недовольный сгусток негатива. Это действительно беспокоит её. Соседи-друзья (до сих пор было странно называть их последним словом) знают её как человека, который красит губы красным и легко улыбается, когда над ним легко подшучивают, а не злобным сосредоточением раздражительности, готовым наорать за неосторожно произнесённое слово. Воображение уже рисует, как Шелли рычит на Майкла за разбросанные по лофту носки, они ссорятся, а сама она снова оказывается на улице в одиночестве, как бесхозный, выставленный из дома котёнок. Шелби совсем не хочет оставаться одна. И дело даже не в отсутствии жилья. Ей просто физически трудно будет оставаться одной, когда она наконец узнала, насколько хорошо быть рядом с близкими по духу людьми. И да, волнение от возможности подобного развития событий тоже сказывалось на её общем эмоциональном фоне. Круг замыкается; спираль наращивает количество оборотов. — Такое бывает, — голос в трубке звучит мягко. Шелли скашивает глаза в сторону телефона, хотя и понимает, что это бессмысленно и собеседника она не увидит. Ей просто хочется посмотреть, какое выражение на лице парня в этот момент. — Если в течении долгого времени не сбрасывать напряжение, то… — Том запинается на полуслове. — То есть, в смысле!.. Я не то имел в виду! Я… Девушка закусывает губу, чувствуя налезающую на лицо улыбку. Ему вообще хоть чуть-чуть приходилось актёрствовать, пока он играл Питера Паркера, или это его постоянное амплуа?.. Утомление всё ещё копится внутри, но желание вопить и срываться на окружающих вроде на время отступает. Вряд ли это благодаря Холланду. Скорее Шелби просто хоть немного выговорилась, когда высказывала ему свои претензии, и до следующего приступа ненависти к миру нужно ещё немного подождать. — Я поняла, — она прекрасно знает, что тон голоса немного изменяется, когда человек улыбается, но скрывать это не собирается. В конце концов, парень был достаточно мил, когда не стал бросать трубку в ответ на её обвинения, хотя, по идее, так и должен был поступить, поэтому брюнетка не хочет портить ему настроение ещё больше. — Спасибо. Хотя я и понятия не имею, как нужно сбрасывать напряжение, которого вроде и не чувствуешь. — Ну, — недолгая возня на другом конце провода (видимо он устраивался по-удобней), а потом Холланд продолжает: — Обычно, когда тебе нравится то, чем ты занимаешься, усталость не особенно заметна. Зато когда её становится слишком много, то тебе только и остаётся, что кидаться на всех подряд. Нужно хотя бы иногда отдыхать даже от того, что приносит тебе удовольствие. Ну, знаешь, как у Шекспира: «Так сладок мёд, что наконец он горек. Избыток вкуса убивает вкус», — парень постепенно замедляется, видимо понимая, что его унесло куда-то не туда, после чего продолжает: — Когда ты в последний раз вообще ничего не делала в выходные? Шелли хмурится. Она всё-таки студентка. У представителей этого социально-возрастного класса вообще есть возможность ничего не делать на выходных?.. Но да, даже на выходных девушка занималась тем, что пыталась справиться со сразу несколькими проектами по современной фотографии, писала несколько эссе, сроки сдачи которых висели примерно на конце месяца, и тренировала французское произношение. — У тебя такое часто бывает? — язык движется быстрее, чем мозг успевает осознать и остановить. Мысленно брюнетка чертыхается. Ну и зачем она это спросила? Был же шанс свернуть беседу и вспоминать об этом инциденте через пару лет с ироничной улыбкой. — Ну, обычно я стараюсь устраивать себе отдых, когда чувствую, что хочу рычать на режиссёра, — не особенно уверенно признаётся парень. Шелли припоминает десятки просмотренных интервью. Ей всегда казалось, что в этом субъекте энергии хватило бы на освещение пары Нью-Йорков и ещё тройку Лос-Анджелесов. Узнать, что он тоже устаёт от такого темпа жизни, было немного странно. — Выбираю свободный день, прошу никого меня не беспокоить, включаю какой-нибудь тупой ситком или реалити-шоу без особой смысловой нагрузки и валяюсь на кровати в обнимку со снэками до следующего утра. Шелли усмехается и облизывает нижнюю губу, чувствуя привычный ягодный вкус. Звучит совсем неплохо. Завтра воскресенье, а экспрессивные возмущения Наоми и Микки по поводу последнего финта ушами какой-то там девахи в «Холостяке» уже заставляют её чувствовать себя неуютно от того, что она понятия не имеет, о чём идёт речь. (Вешать телефон совсем не хочется, и следующие два часа внезапно куда-то испаряются — девушка сама не понимает, почему на часах уже одиннадцать вечера, если Холланд позвонил в девять. Она только смутно помнит, что минут пять назад рьяно доказывала, что решение Линча добавить в «Твин-Пикс» мистическую составляющую полностью оправдано и помогает лучше передать остроту социальных проблем Америки в девяностых и-вообще-ты-британец-так-что-иди-и-восхищайся-Биг-Бэном-и-трансляцией-свадьбы-принца-Гарри.) (На моменте, когда Холланд пускается в немного занудные разъяснения, что Биг-Бэн — это вообще-то колокол, а не башня, Шелли демонстративно бросает трубку.) (Том, правда, перезванивает через пару секунд, и обсуждение плавно перескакивает на Джоди Уиттакер в роли Тринадцатого Доктора.)***
Тому Холланду двадцать два (и он мысленно пытается высчитать разницу в возрасте между ним и Шелби, которая училась в старших классах, когда он уже работал). А ещё он каждый раз залипает на том, как Шелли заливисто смеётся, запрокидывая голову назад и открывая вид на тонкую шею, обтянутую молочной кожей. (Морщинки у неё под глазами, собирающиеся в такие моменты, заслуживают отдельного внимания, и на этом Том тоже залипает.) Они только что выскочили через чёрный вход Метрополитен-оперы, едва избежав разбирательств с полицией и административного ареста. Зашли они туда через парадные двери, купив дорогущие билеты на какую-то постановку (никто из них не разбирался в оперном искусстве, поэтому в подробности не вдавались). И это было действительно весело, потому что Том стоял перед кассой с шарфом на пол лица, в тёмных очках и карминово-красной фетровой шляпе, цвет которой идеально гармонировал с помадой Шелли (собственно, поэтому она её и взяла с собой, не рассчитывая, что придётся её использовать в игре в шпионов), пока девушка с ядрёным французским акцентом объясняла, что он де слепой и со шрамами после пожара в детстве, поэтому не нужно его раздевать. (Он прекрасно видел, как у неё мелко дрожала нижняя губа от еле-еле сдерживаемого смеха, и в этот момент сам с трудом удержался от прорывающегося хохота.) Ещё они оба были в джинсах и повседневных ботинках с налипшими после прогулки по Центральному парку на подошвы горчичными листьями, поэтому на них и просто так сильно косились. Без шляпы, шарфа и очков. Собственно, в зал, где всё блестело от роскоши и богатства, они не пошли именно поэтому. Зато они пролезли на пропылённый и заваленный разным хламом чердак, известный каждому, кто хоть раз смотрел «Один дома». Они слушали какую-то классическую симфонию с оперным пением красиво одетой в наряд из викторианской эпохи женщины, тихо переговариваясь и хрустя печеньем, которое Шелли достала из сумки. (Том с удивлением слушал о том, что девушка всегда носит с собой какие-нибудь небольшие закуски, чтобы давать просящим милостыню бездомным в переулках.) — Когда мне было девять, я собиралась убежать из дома и жить здесь, — брюнетка ностальгически усмехнулась, пока парень наблюдал, как тёмно-шоколадный блестящий локон скользит по её виску. Они лежали прямо на полу, на его пальто, расстеленном на манер пледа, и наблюдали за разворачивающимся внизу действием, до которого обоим не было особого дела — это искусство оба находили слишком высоким. — Я даже собрала вещи и дошла до автобусной остановки. Но там меня, понятное дело, развернули бдительные офицеры и вернули обратно… Том не решился спрашивать про причины «Большого побега», потому что они были не настолько близки, чтобы обсуждать такие вещи, а он всё-таки англичанин. А англичане славятся своей тактичностью. Но он рассказал, как вдохновился выходками Кевина и попытался в похожем стиле разыграть своих братьев, получив потом по ушам от родителей. Потом они так громко смеялись над этим и их общей любовью к фильмам Джона Хьюза, что этот смех привлёк внимание молоденького контролёра, бдящего за порядком на верхнем этаже, с которого они лезли на чердак. По-хорошему, парень должен был вызвать полицейских или охрану. Но он выпал в настоящий шок, узнав личность одного из нарушителей, а потом потребовал сэлфи и автограф за молчание, что Том с некоторой долей облегчения от того, что завтра страницы прессы не будут пестреть заголовками, вроде «Восходящая звезда Голливуда оказался в кутузке», исполнил. — Считай, что расплатился натурой, — хохочет Шелли, вспоминая этот момент, когда они каким-то образом добираются до набережной на Гудзонском заливе. У Холланда вываливаются ноги из одного места, потому что они прошли кварталов десять пешком, если не больше, а ещё у него сама собой на лицо лезет ухмылка после этой реплики на грани остроты и приличия. Холодный октябрьский завывающий ветер забирается под рёбра, явно собираясь свить у него в лёгких гнездо, но Том совершенно неприлично этого не чувствует (или просто напрочь игнорирует, зарабатывая от погоды профессиональную обиду и простуду на следующие пару дней), потому что чувств слишком много и они слишком сильно распирают его, чтобы уделять внимание какому-то там холоду. В двенадцать ночи проходящих мимо людей слишком мало, чтобы беспокоиться о том, что его кто-то узнает (хотя это никогда нельзя исключать), поэтому Том свободно светит лицом. А ещё он совершенно неприлично пялиться на Шелби, когда она совсем по-детски семенит по бордюрчику вдоль тротуара и пару раз чуть не падает. Они снова говорят о кино, потому что это совершенно-точно их общая тема, и Холланд в голос смеётся, когда брюнетка возмущённо кричит: «Убери свой британский язык от имени Тима Бёртона, ты, фанат Йейтса!» — на его замечание о том, что первого переоценивают. Идущая где-то вдалеке женщина с собачкой неопределённой породы на этот вопль оборачивается, но видит только целующуюся парочку и умилённо-понимающе бормочет о цветущей молодости. Потому что Том Холланд согласен убрать свой британский язык от имени Бёртона, если для него найдётся другое применение.***
Шелли Шелби пока девятнадцать. Она любит мексиканский горячий шоколад, красную помаду с ягодным вкусом, хоть она и размазывается по всему лицу после мятно-шоколадных поцелуев, и старое кино. А ещё ей нравится инди-музыка и, кажется, нравится Том Холланд. На самом деле, девушка совершенно не берётся утверждать это с полной уверенностью. Том, на самом деле, нравится половине земного шара, потому что он действительно, как сказал знакомый бармен из клуба, где можно посмотреть комик-коны по телику, «булочка с корицей» с милыми ямочками на щеках и завивающимися кольцами на влажном воздухе волосами. Поэтому Шелли совершенно и абсолютно точно не собирается ему это говорить. Иначе его самооценка точно раздуется до размеров звезды-гиганта. Звёзды её собственной Вселенной постепенно начинают смещать своё движение в какую-то ранее неизвестную и неизведанную сторону. И гиганты, и карлики, и мерцающие и тонущие в личном космическом одиночестве туманности выстраиваются в некое подобие тех самых созвездий, каких нет ни на одной карте звёздного неба, но какие можно отыскать исключительно в глазах влюблённого человека. Шелли этого совершенно неприлично не замечает. Или напрочь игнорирует, как принято игнорировать раковую опухоль четвёртой степени, от которой уже всё равно нельзя избавится. Шелби никогда раньше не понимала, в чём причина того, что люди любят целоваться. Это же всего-то губы на губах и блуждающие между ними языки, что, по идее, должно быть достаточно мерзко. Она никого никогда не осуждала за то, что им это нравится, но сама всю не такую уж и долгую жизнь предпочитала думать, что ей такое вряд ли зайдёт. (Ей девятнадцать, когда её в первый раз целуют всерьёз. И нет, она этого не стыдится.) В какой-то момент, когда она в очередной раз чуть ли не падает с бордюрчика, Том внезапно оказывается рядом. Его губы прилипают к её собственным, и руки сжимают её пальто где-то в районе талии, и Шелли с удивлением понимает, что, даже стоя на бордюре, она ниже него, и это последняя более-менее осознанная мысль, потому что потом в голове становится как-то тоскливо пусто и… И чужой язык внезапно оказывается у неё во рту, и Шелли чувствует табуны мурашек, бегающих по всей поверхности кожи, а глаза как-то сами собой закрываются, и тело буквально отказывается функционировать, потому что органы чувств дружно дают сбой из-за тотальной перегрузки. Целоваться оказывается не так противно, как она считала раньше; это очень смущающе и странно и… Оу, чужой язык мокро скользит по нёбу, и Шелли действительно теперь понимает, почему люди это делают, раз такие вспышки разноцветных искорок в мозгу, где-то в нервах и глубоко под рёбрами, рядом с заходящимся в истерическом припадке сердцем, периодически вышибают почву из-под ног… Пальцы судорожно сжимают воротник чужого пальто (как и когда её руки там вообще оказались?..), а ещё Шелли безумно жарко, словно кровь внезапно вся выкипела и вместо неё по венам потекла раскалённая лава, спавшая под земной корой на протяжении долгих тысячелетий. А ещё холодный мокрый ветер с Гудзона почти срывает с неё шляпу и кидает волосы прямо в лицо, но это едва ли сейчас важно… И её всю бьёт крупная необъяснимая дрожь, а когда чёртов Холланд отстраняется, у неё почему-то совершенно не получается сделать действительно необходимый вдох. Мышцы рук закостенели до такой степени, что разжать тиски на пальто парня не представляется возможным, в то время как ноги превратились в какое-то подобие желе, из-за чего Шелли приходится буквально повиснуть на Томе… …На Томе, который со смехом пытается помочь ей удержаться в стоячем положении и просит её всё-таки начать дышать, потому что она всё ещё не наполнила кислородом лёгкие, которые тоже горят огнём… И он всё-таки не удерживает её, потому что она валится куда-то в другую сторону, полностью теряя и равновесие, и всякую ориентацию в пространстве. На мгновение Шелби становится обидно, потому что в груди вспыхивает типично-женское возмущение из серии «Я не настолько толстая!»: в конце концов, Том — гимнаст и он может удержать какую-то девчонку. Но это возмущение не задерживается надолго, поскольку земля всё-таки едет в неизвестном направлении, а Холланд почему-то заваливается следом за ней и каким-то образом переворачивается прямо во время падения так, что она плюхается на него сверху, стукаясь подбородком об чужую ключицу. Сам парень в этот момент раскидывается на спине среди осенних пожухлых листьев и влажной жёлтой травы, продолжая приглушённо угарать. (Кадык на шее ходит ходуном, а дрожь в чужой груди от распирающего хохота ощущается удивительно хорошо.) Вокруг темно, света от редких работающих фонарей, которые бы следовало протирать хоть иногда, чтобы они не запылялись, катастрофически не хватает, чтобы нормально хоть что-то разглядеть, но почему-то Шелли видит картинку удивительно чётко, хоть и с какой-то эйфорической розовой подсветкой. И вот теперь ей действительно стыдно.***
Шелли Шелби двадцать (исполнилось тринадцатого ноября, две недели назад). Она валяется на собственной кровати и недовольным взглядом буравит перелистываемые на ноутбуке фотографии. Проект, за который будут ставить оценки за полугодие, она начала делать ещё в начале прошлого месяца, но теперь она понимает, что это никуда не годится. Старый-вредный профессор по фотомастерству, конечно, относится к ней со снисхождением и почти даже признаёт, что она — одна из самых способных учеников в этом потоке, но если не подкреплять этот постулат качественной и хорошей работой, то девушка быстро скатится из любимчиков в «козлы отпущения». И да, она прекрасно знает, что мастерство фотографа оценивается с точки зрения правильно взятого ракурса, подобранных тонов и качественного редактирования, а не с позиции эстетической составляющей фотографируемого объекта, но Шелли упорно видит причину своих неудач в том, что у близнецов и Майкла не такие уж и выдающиеся кубики на животе, как они все в голос утверждают. Идиотское задание снять мужской пресс закономерно предполагало наличие этого пресса у знакомых особей мужского пола. Шелби уже поняла, что её соседи по лофту, конечно, симпатичные и привлекательные (а Микки уже вынесла весь мозг ей и Наоми по поводу того, как Шелли повезло увидеть Майкла без футболки), но в обработке ничего особенно выдающегося и впечатляющего, на что можно было так долго и вдохновлёно исходить слюнями, брюнетка почему-то не замечала. (И да, Шелли отдаёт себе отчёт в том, что она сознательно придирается и ищет повод, но, в конце концов, это её первые отношения и ей можно немного побыть в роли глупенькой шестнадцатилетней влюблённой дурочки, раз уж в положенном возрасте ничего такого не было. А Холланд сам писал, что собирается приехать на эти выходные в Нью-Йорк на какую-то очередную фото-сессию, и поэтому брюнетка не видит ничего плохого в том, чтобы воспользоваться своим статусом его девушки.) (Он же есть у неё — этот статус девушки, да?) Так что Шелби решительно снимает телефон с зарядки и заваливается на спину, набирая сообщение. «Том, мы же встречаемся?» Ответ приходит почти без промедления. Шелли успевает только крикнуть гремящей посудой на кухне Наоми, чтобы ужин на её долю сегодня не готовили. Лишний кусок морковного торта в столовой кампуса, куда её привели однокурсники после совместных занятий для выполнения мозгодробильного задания по философии, был действительно лишним. «Да, я так думал, по крайней мере…» Сообщение буквально веяло напряжённостью и подозрением. Шелби расплывается в предвкушающей улыбке. Она раньше видела, как Наоми мотала нервы своим кавалерам при помощи клавиш на гаджете, и теперь собирается немного подшутить. Кроме того, насколько она поняла из неосторожных оговорок Тома во время длительных телефонных разговоров, его отношения с Элли Лотерингтон зашли в тупик именно из-за бомбардировки парня подобного рода смсками и часто закатываемых его бывшей скандалов в стиле «Ты не уделяешь мне время!» и «Я знаю, у тебя что-то было с той моделью!». «Когда люди встречаются, они же должны помогать друг другу и выручать из затруднительных ситуаций?» В своё оправдание Шелли может сказать, что ей прямо сейчас весело. Философия являлась для неё провальным предметом и даже в ядерную физику вникнуть было легче, поэтому сейчас её мозги требуют отвлечения. В этот раз значок пишущей ручки рядом с аватаркой контакта моргает так долго, словно Том на другом конце связи собирается написать ей научный трактат в нескольких томах. Но, в результате, шедевра эпистолярного жанра не получилось, хотя девушка и надеялась. «Шел, не пугай меня. Ты куда-то влезла?» — вот и всё, что пришло спустя целую минуту попыток Холланда отправить ей что-то содержательное. Шелби закусывает губу, сдерживая лезущую на лицо улыбку. Почему каждый раз, когда они обмениваются не такими уж и длинными и информативными сообщениями, она чувствует себя так, словно в следующий момент кожа покроется трещинами от лезущего из неё счастья?.. А после того, как её называют коротким и откровенно напоминающим собачью кличку «Шел», то вообще хочется прыгать по комнате, как маленькому ребёнку… А ведь дурацкое прозвище «Дабл-Шел» в школе доводило её до состояния берсерка. «Задание по фотомастерству, от которого зависит полугодовая оценка. Мне нужен кто-то с хорошим прессом, а, судя по твоему «Человеку-пауку», у тебя с этим более-менее. Но если для этого мне надо заключать контракт с твоими агентами, то ладно, я могу и в каком-нибудь спорт-зале кого-нибудь найти.» — Шелли не пользуется смайликами из принципа, а точки использует, потому что её забавляет реакция людей, которые тут же пугаются и начинают спрашивать, что у неё случилось и на что она зла. «Можно было и сразу сказать. Я прибываю в Нью-Йорк завтра днём, вечером могу зайти к тебе. Скинешь адрес?» — вздох облегчения можно ощутить в каждой букве, знаке препинания и пробеле. Брюнетка перестаёт сдерживать желание улыбнуться, потому что это просто выше её сил. Счастье — странная вещь, которую внезапно можно обнаружить среди печатных символов в экране смартфона. Наоми застаёт её именно в таком положении — широкая улыбка влюблённой дурочки на всё лицо, телефон прижат к груди как самое дорогое, что есть в жизни, а из динамиков забытого рядом ноутбука раздаётся пение Эда Ширана. Картина маслом, Микки может тащить холст и краски. — Ты же понимаешь, что это ненадолго, да?.. — Наоми тоже умная. Она знает, чем заканчиваются такие вот романы между знаменитостями мирового масштаба и никому не известными вчерашними школьницами. Слезами в подушку, разбитым сердцем и посещениями психолога после разрыва. И да, может раньше она и подшучивала на эту тему, и даже придумала название их паре, но когда шутка внезапно перетекла в реальность, девушка действительно начала беспокоиться. Шелли смотрит на неё понимающе, и улыбка сменяется на чуть грустную. Брюнетка понимает опасения подруги и не считает её неправой в её беспокойстве. Она и сама прекрасно знает, что «долго и счастливо» в конце этой истории не будет. Но пока эти отношения (или что это вообще такое между ними?..) делают её настолько счастливой, будет преступлением захлопнуть перед этим счастьем дверь. Это как с поступлением в Академию, в конце концов. Тогда она тоже могла послушать свою рациональную сторону, нудно зудящую, что это решение полностью уничтожит её будущее. Но пока всё проходит просто идеально, и Шелли просто не имеет права обрубить эту странную связь на корню. Счастье ещё может обидеться. (Ставка — всего лишь собственное сердце, в конце концов. Свою жизнь она уже заложила на тотализаторе, когда отправила согласие в Академию, а жизнь представляется девушке куда более ценным ресурсом, чем какой-то эфемерный орган, в реальности гоняющий кровь по телу, а не занимающийся псевдо-страданиями от неразделённой любви. Даже если Том её бросит, то ничего не случится: она жила без него предыдущие девятнадцать лет, оставшиеся несколько десятков тоже легко проживёт.) Шум разбившегося стекла из гостиной после того, как близнецы особенно неудачно швырнули мяч, всё ещё напоминает звук грома.***
Шелли Шелби двадцать, и она достаточно взрослая, чтобы не расстраиваться из-за несбывшихся ожиданий. Том не приехал, и поэтому ей действительно стоит подыскать какого-нибудь бодибилдера из спортзала за углом улицы, потому что оценку всё ещё надо получать. Она не обижается — он занятой человек, а они не виделись всего-то месяц с небольшим, ограничиваясь разговорами по скайпу и переписками через мессенджеры, так что не стоит начинать выносить ему мозг из-за его неспособности сдержать обещание. Ей двадцать, а не пять. И в двадцать лет люди должны понимать весь этот бред про сложные ситуации и обстоятельства непреодолимой силы. В конце концов, она не собирается запираться в своей комнате и реветь, как когда мать пообещала ей сходить вместе в зоопарк, но отменила поход в последний момент из-за свидания с мистером Присли (кажется, Шелли начинает понимать, почему испытывала такую стойкую неприязнь к этому человеку ещё до того, как он показал себя первокачественным мудаком, отлупившим её кожаным ремнём с металлической пряжкой за какую-то ерунду, вроде разбитой тарелки). Шелли выключает свет в гостиной лофта, кутаясь в плед и собираясь прикончить половину морковного торта, вытащенного из холодильника, в одно лицо (и её даже не особо волнует уже рисующиеся в воображении лица близнецов, выражающие мировую скорбь, когда они обнаружат пропажу), а так же в тысяче пятьдесят третий раз пересмотреть «В поисках Немо», потому что у неё внезапно проснулось настроение для просмотра именно этого мультика. (Да, девушка прекрасно знает, что так уж повелось с самого детства, что она смотрит его только после того, как мать в очередной раз даёт обещание и не выполняет его, не приходит на концерт в школе, где Шелли играет пятый куст слева сцены, забывает про родительское собрание, на котором подписывается разрешение для экскурсии в краеведческий музей, просто отказывается посещать выпускной, потому что у Генри началась ветрянка. Думать о том, почему Шелби хочет пересмотреть этот мультик сейчас, совершенно не хочется — это что-то из сферы деятельности дедушки Фрейда, а значит, слишком муторно для её нынешнего состояния.) Звонок в дверь полностью рушит все планы. Брюнетка с удивлением смотрит по направлению коридора в прихожую и действительно не понимает, кого там могло принести в пятницу вечером. За помещение все проживающие в нём заплатили ещё в начале месяца (как выяснилось, они всегда платили только половину стоимости аренды; остальное вносилось родителями Микки, которые вроде бы хотели, чтобы дочь научилась самостоятельности и подготовилась ко взрослой жизни, но при этом и не ныкалась по грязным общагам, где нормы гигиены переходят в разряд городских легенд). А кто ещё мог прийти в это время, кроме хозяйки помещения, Шелли понятия не имела. Все, с кем общались её соседи, прекрасно знали, что вечер пятницы священен и дома их можно не искать. Том Холланд выглядит так, словно только что упал в бассейн и прямо так пошёл дальше. Вода с него стекает маленькими ручейками и капает прямо на пол, а одежду можно выжимать. Шелби молча отходит в сторону, пропуская парня в квартиру, и пытается вспомнить, какой был прогноз погоды. Шум дождя за окном говорит сам за себя, хотя девушка и не думает, что Том шёл пешком в разгар ливня от самого аэропорта. Вообще всё его появление вызывает большие вопросы, и Шелли не может понять, что она по этому поводу чувствует. Потому что, если быть совсем честной с самой собой, чувства это совсем не по её части. Она действительно не понимает, почему пять минут назад хотелось наполнить ванную ледяной проточной водой и просидеть там в полной тишине минут десять минимум, а теперь в груди треплется что-то дикое и живое, заставляющее сердце качать кровь в несколько раз быстрее. Она эмоциональный инвалид и совершенно не понимает, почему люди вообще контактируют с ней, учитывая почти полное отсутствие хоть какой-то отдачи. (Или никто этого не замечает? Ради бога, Шелли никогда не была достаточно хороша в актёрском мастерстве, чтобы скрывать охватывающее её оцепенение каждый раз, когда нужно обнять обнимающего её человека в ответ или сделать что-то из этого рода.) — Что-то случилось? — Шелли сидит с пустым взглядом в противоположную стену, когда Том выходит из ванной комнаты в одних джинсах, но с полотенцем в руках. Волосы у него всё ещё мокрые, но уже начинающие завиваться кольцами. Девушка пристально смотрит на него, не зная, стоит ли сейчас задавать интересующий её вопрос, или надо как можно быстрее прерывать процесс рефлексии и самокопания, не вовлекая в собственные проблемы других людей. — Нет, — брюнетка рисует на лице как можно более расслабленную улыбку. Для этого не требуется особо много усилий: в конце концов, она действительно рада его видеть. Рада же?.. — Просто задумалась. И можешь не вытирать воду с живота и груди? Кажется, я поняла, чего не хватало на сделанных мной раньше фотографиях. Лёгким усилием Шелби переключается на тему собственного проекта. Это намного лучше, чем смущать окружающих своим невежеством, когда дело заходит дальше простого человеческого поведения. Она может понять, что чувствуют люди по одному взгляду. Но когда дело доходит до неё самой, всё становится слишком сложно. Лучше и правда заниматься тем, в чём она хороша. Тем более, что с капельками воды и при правильном падении света, которое можно устроить, если позаимствовать фонарь Майка из его комнаты, изображения пресса Холланда получится таким, что можно будет сразу отправлять эти снимки в «Кельвин Кляйн» и подписывать контракт на дальнейшее сотрудничество. Том смотрит на её внезапное воодушевление скептически, явно чувствуя какой-то подвох — всё-таки он актёр и улавливает переливы в эмоциональном фоне окружающий так же, как и матёрый психолог, но Шелли уже вошла в рабочий настрой и уже мысленно прогоняет снимки через специальные программы для редактирования, делая отбрасывающие на кожу блики от стекающий капель воды более заметными, и затемняя задний вон, так что теперь её даже его недоверие не то чтобы особо трогает. Она, кажется, действительно ужасный человек. Не то, чтобы её это волновало, когда дело касается гипотетически хорошего кадра. Шелли делает около пятидесяти разных снимков, когда Том начинает откровенно ныть и требовать к своей персоне слишком много внимания. Бутылка воды в него летит в порыве настоящего раздражения, потому что он что, не понимает, насколько круто это будет выглядеть потом? Кажется, девушка действительно попала на своё место, когда поступила в эту Академию на этот факультет. — Ты, кстати, уверена, что использовать моё тело ради получения хорошей оценки честно? — Холланд пьёт как-то слишком эстетично, не так, как он постоянно делает это на интервью — брюнетка мысленно морщится от осознания, что заметила нечто подобное после бесконечных роликов с этим актёром. Парень запрокидывает голову, и кадык ходит ходуном, несколько капель стекают по подбородку, а сам он пристально смотрит ей в глаза. И Шелли в первый раз за вечер, в течение которого она облапала его с ног до головы, заставляя вставать в нужном ракурсе и в нужные позы, чувствует себя как-то странно неуютно. Точно, она чувствует себя похоже на то, как люди описывают смущение. — Я конечно понимаю, что ты терпел все те издевательства над своим организмом, жёсткие диеты и ежедневные тренировки в спортзале не для того, чтобы первокурсницы самоутверждались перед вредными профессорами за твой счёт, но, пожалуйста, посодействуй высокому искусству, — ирония — лучшее средство, чтобы вернуться в рабочую колею. Шелби делает ещё несколько снимков, отгораживаясь от Тома и от собственных эмоций объективом фотоаппарата. Девушка пристально изучает получившийся результат, пряча взгляд в небольшом экранчике, на котором проявляются последние снимки, и наконец-то остаётся довольной собой и своей работой. Впрочем, смущение исчезает, стоит Тому снова открыть рот. Словно его и не было. — Высокое искусство, — передразнивает он, таки получая разрешение натянуть на себя футболку Майкла, которую брюнетка принесла ему, потому что его собственная одежда всё ещё мокрая. Шелли здраво рассудила, что Майк всё равно никогда не замечает пропажу своих вещей, даже когда все его соседи дифелируют в них по всему лофту, так что исчезновение очередной футболки тоже останется без внимания. — Вот узнает мои кубики кто-нибудь из твоей Академии, будешь объяснять потом, как ты заставила меня этим заниматься ради «Высокого искусства». — Сильно сомневаюсь, что в Академии есть кто-то настолько увлечённый твоей персоной, что может провести опознание по прессу, — Шелли хмыкает и расслабленно улыбается. Настроение приходит в норму. Теперь она полностью удовлетворена и не чувствует не следа той чёрной меланхолии, что поглощала её час назад. Оказывается, если человек не появляется в течении двадцати минут от оговоренного времени, это не значит, что он совсем не явится. Долбанное детство, из-за которого у неё теперь столько проблем с окружающими людьми. — Будет забавно, если твой профессор в результате поймёт, кто выступал в качестве модели, — парень со смешком улыбается, плюхаясь на диван. — Я так и не спросил тебя, почему, когда я вошёл, на экране было поставлено на паузу «В поисках Немо». — Очевидно, потому что мы с моим внебрачным ребёнком собирались его посмотреть, когда ты не появился вовремя, — с каменным лицом проговаривает Шелли, устраиваясь рядом и чувствуя от всё ещё промёрзшего после прогулки под дождём парня иррациональное тепло. — Что за странные вопросы? — притворно удивляется она, игнорируя это ощущение и всё, что с ней происходит. Сюрреализм внезапно проявляет себя не только как направление в искусстве, но и как часть реальности. Девушка всегда особенно любила именно этот жанр. Том испускает смешок, а потом наклоняется и целует её. В этот раз Шелби не настолько погружается в это ощущение, чтобы потом совсем ничего не соображать, но внутри всё по-прежнему и с той же силой вибрирует и дрожит, а ещё колеблется и несётся; и в мозгу, в нервных окончаниях и глубоко под рёбрами всё так же взрываются локальные фейерверки… Что странно, когда она неделю назад ради эксперимента поцеловала какую-то девушку в клубе, с которой обжималась во время медляка, ничего такого не было. Просто губы на губах — как Шелби и думала раньше про все эти проявления якобы сильных чувств. В тот момент она рассудила, что дело в поле другого человека, но когда после она поцеловалась с парнем, то всё равно не почувствовала ничего, хотя бы отдалённо похожего на это. И нет, Шелли не ощущает себя виноватой, потому что это было исключительно в рамках чисто научного эксперимента (скажем привет научной школе Бронкса). Холланд нравится ей. Так объяснила всё происходящее Наоми, после того как закончила свою тираду в стиле «Что за фигня?!» и выслушала исповедь брюнетки. Оказывается, салюты взрываются, потому что Холланд ей нравится. Вот и весь секрет. Забавно даже как-то. Ей нравится и морковный торт, и мексиканский горячий шоколад, и инди-музыка, но салюты взрываются исключительно рядом с ним. Они смотрят всю трилогию фильмов о подростках Джона Хьюза, укрываясь одним пледом и доедая начатый Шелли морковный торт (причитания Тома о том, что это не входит в его диету и его убьют завтра на взвешивании, искренне веселят девушку), а потом спорят о какой-то ерунде, вроде того, что лучше: закаты или рассветы; и как-то так получается, что в разгар действительно бурного спора, грозящего перерасти в первую настоящую ссору (потому что, действительно, что может быть лучше рассветов? Он вообще хоть раз видел это или ни разу не просыпался на заре?), они снова сталкиваются языками в буквальном, а не фигуральном смысле. Шелли не улавливает момент, когда и как она оказывается у него на коленях, и каким образом вообще происходит… Это. Что бы оно не значило. Нет, она знает про секс, знает, как им занимаются мужчины и женщины; мужчины и мужчины; женщины и женщины; свингер-пары, в конце концов. Но она совершенно не знает, как им могут заниматься отдельно взятые Том Холланд и Шелли Шелби, потому что она вообще-то полный профан в таких делах. И Том должен был понять это, ещё когда она минут пять не могла собрать конечности и мысли в кучу после одного поцелуя, а вообще сама картинка подобного — это всё тот же решивший плотно обосноваться у неё в жизни сюрреализм, почище чем у Магритта. Её подхватывают так, словно понятие веса в их общей параллельной вселенной, реальной только для них двоих, вообще не существует, и куда-то несут. Звёзды и созвездия наконец-то выстраиваются в единственно правильной последовательности. Шелли, кажется, сбивчиво даёт какие-то инструкции о том, где её комната, и, может, она немного сбивается на французский, потому что все слова внезапно испаряются из памяти, но Холланд, тоже кажется, понимает, что она ему говорит, и она, кажется, слышит: «Считай, что расплатилась натурой». Девушка чуть дёргается, прокручивая в размягшем мозгу последнюю реплику и пытаясь зацепиться за ускользающий смысл. Парень моментально получает несильный шлепок ладонью по голому плечу, хоть какими-то ещё функционирующими извилинами девушка и понимает, что это была всего лишь шутка и отсылка к её собственной реплике месяц назад. А потом всё растворяется-растворяется-растворяется и мир вокруг кружится-кружится-кружится… (Чёрт возьми, её тело как-то слишком предательски плавится шоколадной плиткой на солнце, и такого точно не должно происходить от простых прикосновений. Шелли сейчас — один оголённый кусок нервов. Поглаживание где-то в районе лопатки под растянутым свитером ~ или свитер уже улетел в неизвестном направлении? ~ внезапно отдаётся дрожью — или судорогой — в ладонях и поджатыми пальцами на ногах, и ей снова приходится напоминать себе о необходимости дышать, хотя, если быть честной, последнее, что ей хочется в данный момент, это отрываться от Тома ради какого-то там живительного глотка воздуха — кому он вообще нужен, этот кислород?.. Шелби не чувствует в нём необходимости от слова совсем.) (И просто кто-то должен сейчас это остановить, потому что это всё гораздо выше её сил и возможностей…)***
Тому Холланду двадцать два, и он постоянно сбивается в районе пяти, когда пытается сосчитать родинки (которых неожиданно много) на спине и плечах Шелли. Он старательно игнорирует белые полукруглые отметки затянувшихся и застарелых шрамов так же, как игнорирует собственный валяющийся на полу ремень, металлическая пряжка в котором слишком похожа на рисунки на полотне белой кожи. Это не его дело, но… Солнце — весьма странное и противоестественное явление для конца ноября в Нью-Йорке — проникает в комнату и скользит лучами по коже, и что-то внутри у него сжимается от желания прикоснуться и потрогать, потому что кожа у девушки потрясающе мягкая и на ощупь почти такая же шелковистая, как и её волосы, даже со всеми этими отметками… И Тому просто слишком хорошо, спокойно и уютно, и он не хочет ни двигаться, ни шевелиться, ни вылезать из этой кровати до скончания времён и… И дверь с шумом распахивается, нарушая совершенно киношную идиллию, а в комнату, насквозь пропахшую Шелли и чем-то, похожим на специи, влетает высокий темнокожий мулат с блестящими от предвкушения пронзительно-голубыми глазами. — Шелби, мне срочно нужны твои прокладки, — парень не испытывает никакого смущения или неловкости от положения, в котором он застаёт свою соседку, и Том хочет запустить в него чем-нибудь тяжёлым, потому что атмосфера лучшего за последнее время утра была нагло разбавлена его появлением. А ещё Холланд не особенно доволен, что к его, между прочим, девушке могут врываться всякие личности, требуя прокладки. И вообще, этот парень может просто свалить?.. — Аптека — дальше по улице, комната Наоми — дальше по коридору, а Микки — первая после лестницы, — сонное бурчание Шелли говорит о том, что она ещё совершенно не проснулась, и произносит всё это на автомате. Том всё-таки заставляет себя двинуться, чтобы натянуть на неё скатившееся за ночь одеяло по самую шею. Полукруглые месяцы шрамов и тёмные родинки исчезают под слоем мятного цвета — как радужки глаз её обладательницы — ткани. Вопрос, зачем вообще здоровому парню могут понадобится женские прокладки, задавать не хочется, просто потому, что лучше Тому не знать. — У меня нет денег на аптеку, Наоми пользуется тампонами, а Микки — закостенелая в своих средневековых взглядах пуританка, которая умрёт от прилива крови к голове, если вдруг на неё накатит осознание, что парни могут догадываться о факте наличия у неё месячных, — бодро тараторит мулат, всё ещё игнорируя факт наличия в этой комнате двух голых людей в весьма однозначном положении. Холланд чувствует острую необходимость закинуть на талию брюнетки руку или как-то подобным образом показать свои права на неё, потому что ну это уже просто наглость… Заглушить это желание удаётся ценой пары нервных клеток. — Нижняя полка в тумбочке, только свали, — всё так же приглушённо бурчит девушка рядом и утыкается куда-то в подушку, закутываясь в одеяло ещё сильнее, как гусеница в кокон. Том совершенно внезапно чувствует распространяющееся под кожей умиление и желание всё-таки притянуть её к себе и обнять. В этот раз это желание не имеет ничего общего с собственническими инстинктами, потому что, ну правда, она же как что-то маленькое, пушистое и обладающее острыми зубками, которые иногда и могут цапнуть, но в основном — безвредны… Мысли какие-то глупые, медленные и вялые, хотя он не сделал ни глотка алкоголя, но Тому слишком лень думать над этим, потому что предмет его размышлений находится под боком. Она тёплая и мягкая, и от этого ему просто неприлично хорошо. Ящик с шумом захлопывается, и парень слышит что-то о том, как ему невероятно повезло с такой замечательной, умной, доброй и понимающей, в отличие от некоторых, девушкой, но ответить просто не поворачивается язык — всё ещё слишком лениво и не хочется ничего делать. (Память услужливо подсказывает о фото-сессии, намеченной на три часа дня, ради которой он, собственно, и приехал в Нью-Йорк, а так же о предупреждении Харрисона, что ему трындец, если он снова где-то загуляет и перестанет отвечать на звонки, но заставить тело шевелиться по-прежнему невозможно.) Шелли под боком явно обладает куда большим запасом энергии, чем он, поскольку парень чувствует шевеление рядом с собой, а когда снова приоткрывает один глаз, сонно щурясь, наблюдает чужое заспанное лицо со следом от подушки на щеке в десяти сантиметрах от собственного лица. Наверное, он всё-таки по-настоящему влюблён, потому что это кажется ему тем самым единственным, что хочется наблюдать с утра. И ради этого он даже приоткрывает второй глаз, который упорно хочет закрыться навсегда. Они пялятся друг на друга как два влюблённых идиота, как-то пьяно улыбаясь, и рука у Тома внезапно оказывается где-то в районе шеи девушки (он даже не успевает заметить, когда именно это происходит), и они лениво целуются, больше просто прикасаясь к губам друг друга, то и дело сталкиваясь носами. И это действительно лучшее утро за последние несколько лет… Они валяются так ещё около часа или полтора, пока интервалы между настойчивыми стуками в дверь комнаты не становятся совсем короткими, а потом завтракают в компании соседей Шелли, терпеливо слушая беззлобное подшучивание и подтрунивание. (Том с улыбкой наблюдает, как утащившая его высохшую за ночь футболку брюнетка шумно пытается выяснить, кто опять съел её пудинг, и спешно принимает от неё же кружку с водой, когда один из близнецов начинает спрашивать у него, что будет в новой «Войне бесконечности». После этого он начинает обдумывать внезапно стукнувшую в голову мысль о том, нормально ли просить кого-то выйти за тебя замуж, спустя месяц после начала отношений. Потому что, чёрт, ни одна из его бывших девушек — не то, чтобы их было много; во всяком случае, гораздо меньше, чем может себе позволить иметь восходящая звезда Голливуда — не чувствовала момент, когда ему нужно глотнуть воды, так точно, как это делает Шел.) (В качестве компромисса, чтобы не становится на колено прямо при подозрительно смотрящей на него высокой блондинке и остальных друзьях его девушки и не делать ей предложение с глазированным пончиком вместо кольца, он предлагает поехать провести вместе с ним Рождество в кругу его семьи. В этот момент Шелли провожает его до выхода из лофта и они очень долго прощаются, то и дело сталкиваясь губами. В ответ он видит широко распахнутые аквамариновые глаза, и он не помнит на её лице такого сильного удивления.) (Она обещает подумать где-то между трёхсотым поцелуем и пятидесятым «Ну всё, мне правда пора, а то меня убьют».)***
