By chance

— Вот они — смертные, — продолжал Смерть. — Всё, что у них есть — совсем не много лет в этом мире. И они проводят драгоценные годы жизни за усложнением всего, к чему прикасаются.

Мор, ученик Смерти (Терри Пратчетт)

***

      Шелли Шелби двадцать лет, и она впервые летит заграницу; впервые летит на самолёте; впервые покидает пределы родного Нью-Йорка, если так призадуматься. Она беспокойно озирается по сторонам и тщетно пытается скрыться от собственных мыслеобразов, которых слишком много в её черепной коробке, а идущий рядом Холланд, видимо, решил за время перелёта впихнуть ей в голову всё содержимое учебников по истории Англии, начиная временами друидов с римлянами и заканчивая завершением карьеры Терезы Мей, так что теперь её мозг начинает пухнуть от количества исторических фактов и дат.       Создаётся впечатление, словно по прибытие её ждёт исторический экзамен, а не семейный ужин в компании Холландов-старших. (На самом деле, она действительно слушает и даже что-то запоминает, тихо восхищаясь стараниями парня отвлечь её от слишком резкого выхода из зоны комфорта.)       В чемодане, который она упорно самостоятельно волочит за собой (потому что я феминистка, ты, последователь патриархата!), около двадцати различных свитеров, что-то из Терри Пратчетта, тёплые вещи и подарки для всех членов большой семьи Холландов. Шелли пытается делать вид, что её гораздо больше волнует будущий перелёт и то, что их могут заметить сонно плетущиеся по аэропорту в час ночи люди, чем предстоящее знакомство с родителями Тома.       Наоми уже промыла ей мозги на счёт того, какой это важный шаг и что это значит у нормальных людей, и теперь Шелби действительно ищет причину, почему она не может прямо сейчас развернуться и кинуться домой на первом попавшемся такси (плевать даже на то, что в такое время это совсем небезопасно — только недавно в их ловте был устроен марафон «Мыслить как преступник» и теперь маньяки и серийные убийцы автоматически находятся даже в спящих на ходу уборщиках). Настроение Шелли, кажется, улавливается в выражении её лица, потому что в какой-то момент Том берёт её за руку и крепко сжимает, уверенно ведя к терминалу, словно знает здесь каждую плиточку (скорее всего, так и есть).       В самолёте они смотрят три серии «Острых козырьков» с Киллианом Мёрфи, который был единственной подростковой любовью Шелли, и она рассказывает, откуда пошла полная и закоренелая уверенность в том, что её фамилия — бандитская, а Том смеётся и рассказывает, что снимался с предметом её обожания в одном фильме. Брюнетка улыбается и говорит, что знает — она смотрела интервью с ними обоими в одном репортаже на ютубе. (В следующий момент она понимает, что только что ляпнула, и чувствует, как краснеет целиком, даже ушами и шеей, покрываясь неровными розово-томатными пятнами.) (Холланд выглядит так, словно улыбка на его лице сейчас треснет, и Шелби беззлобно шлёпает парня по плечу, отворачиваясь к окну и не желает больше разговаривать.)       Щёки всё ещё горят, спать совсем не хочется, но она упорно делает вид, что Морфей лично пришёл забирать её в своё царство и отказался сваливать с борта самолёта без на редкость смущённой брюнетки.       Англия, про которую Шелли читала в период своей одержимости готикой, викторианством и депрессивно-подростковой эстетикой смерти, встречает свинцовыми тучами, из которых, по идее, непрерывным потоком должны были литься неразбавленные чернила, а не обычная, пусть и с повышенным содержанием азота и серы, вода. Шелли чуть морщится, непроизвольно проверяя, не оставляет ли текущая по панорамным окнам жидкость чёрных разводов, и, мысленно сетуя на откровенно хреновую работу ещё не проснувшегося мозга, явно требующего перезагрузки из-за смены климата, языковой среды и часовых поясов, поворачивается к Холланду, который таки забрал у неё чемодан.       Она очень плохо соображает спросонья. Когда они успели пройти пункт выдачи багажа?.. — Двадцать первое декабря, — Шелби тяжело вздыхает, поплотнее кутаясь в кашемировый палантин и прикидывая, можно ли уже надевать пальто или она ещё успеет вспотеть, пока будет проходить ещё тысячу и один паспортный-фэйс-и-прочая контроль. Атмосфера за окнами предполагала очень скорое образование плесени не только в сырых и слабо отапливаемых помещениях, но и у нежных американских туристов в лёгких. (Не то, чтобы в Нью-Йорке погодные условия под сочельник так уж сильно отличались от лондонского плюс пять и повышенной влажности, но там праздничный настрой спасали хотя бы ностальгические воспоминания об «Один дома 2» и культ Рождества, свято поддерживаемый владельцами фабрик по производству украшений и установленными капиталистическими реалиями.) (Семья Тома и перспектива знакомства с ними — это отдельная история в сознании Шелли, имеющая на своей обложке заявленный жанр «хоррор» и рейтинг 21+. Лампочки на табло с рейсами «Хитроу-Америка» внезапно начинают очень заманчиво поблёскивать, а ближайший перелёт в Мичиган внезапно заставляет вспомнить ту брошурку с заявленными «Сто десять достопримечательностей, которые вы должны посетить по приезде в Понтиак».) — Будь оптимисткой, — от Холланда во все стороны расходились эфемерные лучики довольства и пресловутого оптимизма, за что очень сильно хотелось прописать ему по лицу. Ну или хотя бы отправить на «В душе я танцую», чтобы отметка на шкале позитива перестала зашкаливать, обещая эмоциональную перегрузку в ближайшем и недалёком будущем. — Синоптики обещали снег под самый канун, — с непоколебимой и заставляющей задуматься над степенью его адекватности уверенностью заявил парень. — Шаманам в переулках Бруклина веры больше, чем синоптикам, — себе под нос пробурчала Шелли, вяло плетясь за Томом и бросая тоскливые взгляды на терминал.       Бывшие сослуживцы отчима, исправно посещающие дом семейства Присли как минимум раз в полгода, за двенадцать лет сосуществования Шелли под одной крышей с воплощением американской мечты матери успели вбить в её голову железобетонную убеждённость в собственной ущербности и ненужности. Теперь сама мысль о том, что родители Тома могут подумать о ней в том же ключе, долбилась в стенки черепа и отзывалась начинающейся мигренью. И заходящейся в припадке сердечной мышцей. — Кого я вижу, — высокий (выше Тома и самой Шелби, по крайней мере) русоволосый парень, знакомый брюнетке по многочисленным роликам на ютубе, являлся ещё одним воплощением бодрости и энергии. От количества положительных эмоций на квадратный метр Шелли начинала чувствовать себя неловко. Внезапно мироощущение Гринча начало казаться не таким уж и странным и неестественным. — Наконец-то я вижу ту, благодаря кому Том последние несколько месяцев мысленно находится где-то далеко. Моё почтение, мисс, — парень под сопровождение в виде закатывания глаз Холландом изобразил жеманный поцелуй руки растерявшейся девушки. — Харрисон Остерфилд, очень рад наконец познакомиться. — Шелли Шелби, — представилась брюнетка, рисуя на лице что-то похожее на улыбку. Всё тело сковало от почти физически ощутимой неловкости и нервозности. В голове крутилась мысль о том, почему это ей не сиделось в старом-добром Нью-Йорке. В конце концов, пять новых книг она купила во время последней прогулки по Гринвич-Виллидж в дополнение к тем, которые укоризненно собирают пыль в её комнате уже несколько месяцев. А если хотелось общения и семейной атмосферы, то вполне можно было бы принять приглашение Наоми и поехать встречать Рождество с ней в Атланту.       Нет, вместо этого Шелли зачем-то себе на голову решила поехать в другую страну с человеком, который скорее всего бросит её через месяц-другой, наигравшись с сюжетом типичных диснеевских мелодрам. Ну не дура ли?..       Харрисон и Том всю дорогу из аэропорта к оставленной на стоянке машине треплются в темпе обменивающихся подробностями своих отпусков домохозяек в пригородах Бронкса, и начинающаяся мигрень только усиливается. Шелли вяло плетётся за ними, никак не участвуя в диалоге и не пытаясь вставить свою лепту в обсуждении тех пары дней, которые Холланд провёл в Нью-Йорке. Она тащит за собой отвоёванный себе и своим феминистическим воззрениям чемодан, пару раз поскальзывается на замёрзшей и залитой сверху дождевой водой луже и с облегчением садиться на заднее сидение машины, вручая Тому обратно его зонтик, который в кои-то веки у неё в руках не превратился в набор из спиц и непромокаемой ткани — эта участь исправно постигала все зонты, которые девушка держала дольше пары минут.       Из магнитолы на грани слышимости раздаётся пение Девида Боуи, почти полностью заглушаемое разговорами двух парней. Шелби немного расслабляется из-за того, что Том, ни секунды на самом деле не думая, запрыгнул на задние сидения к ней, вместо того, чтобы сесть по левую руку от своего друга, но это всё равно не даёт ей ощущения твёрдой земли под ногами. Несмотря на то, что они уже полтора часа как топчут другую часть света, мысленно девушка всё ещё пребывает на борту корабля, в тысячах миль от привычной почвы — потерянная в небе, среди туч из собственных переживаний и страхов, которые наконец-то вылезли из-под кровати — лучшего места, очевидно, их хозяйка и придумать не могла.       Неудивительно, что места там стало не хватать. Нарния расположена в шкафу, в конце концов, а не под прогнувшимся жёстким матрасом, на котором брюнетка проводила столько бессонных ночей, сколько путников не проводили все вокзалы и аэропорты мира вместе взятые.       Прорывающийся сквозь шум города и толстый покров туч гром заставляет Шелли вздрогнуть. Голова начинает ныть, словно брюнетке на самом деле лет семьдесят и по возрасту ей положено ругаться на пониженное атмосферное давление.

***

      Шелли Шелби двадцать и у неё полностью отсутствует опыт общения с родителями своих парней. Или хотя бы друзей. Опыта общения с самими парнями или друзьями у неё тоже не сильно много, но она над этим работает.       Однако родители — это совсем другое. Что-то очень отдалённое, странное и противоестественное. Она и со своей роднёй не общается; родного отца даже на фотографиях не видела; а отношения с матерью — это просто один сплошной сборник несуразных и скованных «доброе утро» за завтраком и «передай соль, пожалуйста» во время ужина. Об отчиме в такие моменты даже вспоминать нельзя. Настрой производить впечатление и очаровывать почти полным отсутствием социальных навыков, с которым и без того — большая беда, пропадает окончательно.       А тут — мистер и миссис Холланд. И его лучший друг. И собака в довершение. Хорошо, что братья ещё в школе.       Надо признать, родители Тома делали всё возможное, чтобы Шелли начала хоть немного чувствовать себя увереннее и спокойнее. По ним было видно, что они действительно рады познакомиться с девушкой сына и не имеют ничего ни против неё самой, ни против её красной помады, из-за которой Шелби внезапно, фактически в первый раз за последние года четыре, начала чувствовать себя жутко неловко. В голове буквально пульсировала мысль, что благодаря этому цвету она теперь выглядит отвратительно вульгарно и вызывающе; и вообще, за столом лучше не есть, иначе помада будет размазана по всему лицу.       Прошлое и детские травмы — странная штука. Буквально пару дней назад Шелли была уверена, что избавилась от груза вины за собственное существование, но теперь становилось предельно ясно, что этот груз никуда не девался, а лишь на некоторое время прикрылся тряпочкой из дистанцирования и игнорирования проблемы, зато теперь проявился со всей своей тяжестью, не давая нормально открывать рот и использовать речевой аппарат по назначению, а не для издания невнятного мычания и скованных отговорок.       Том смотрит на неё с лёгким прищуром, в котором ясно угадывается немой вопрос, и Шелли действительно хочет обладать навыками телепатии, чтобы привычно огрызнуться, но это всё ещё находится за рамками её возможностей, ровно как и переключение с режима «проглотила язык» на режим «милая очаровашка».       Холланд каким-то образом умудряется разговаривать за двоих, пересказывая и историю знакомства, и историю встречи так, что от Шелли не требуется почти ничего, кроме вовремя давить-выдавливать улыбку, и это почти не смотрится неестественным. (Серьёзно, лимит фальшивых улыбок, в которых она никогда не была хороша, за этот день превысил все допустимые нормы; Шелли не пользовалась ими в течение полугода, и сейчас у неё с непривычки начинают ныть скулы.) (Она честно старается. Мистер и Миссис Холланд действительно хорошие люди, но её собственный бэкграунд, помноженный на личные заморочки, против воли заставляют девушку ощущать какой-то ненастоящий, призрачный подвох, которого на самом-то деле и в помине-то нет. Всё выглядит слишком хорошо и так, как маленькая шестилетняя Шелли воображала себе подобное в детстве — настоящий, блин, долбанный семейный ужин, лишённый попыток побольнее уколоть. От этого становится очень пусто внутри и очень скованно снаружи. Из-за этого все улыбки выходят жалкими и неправильными, что вряд ли остаётся незамеченным.)       Ужин переполнен тёплой семейной атмосферой из американских рождественских фильмов, как индейка переполнена фаршем, но Шелби упорно ощущает приколоченный и приваренный к спине железный прут арматуры и сидит на вполне удобном стуле с мягкой обивкой так, словно вместо него под ней находится заложенная террористами бомба, и каждое неосторожное слово брюнетки заставит всё в районе нескольких ближайших кварталов взлететь на воздух.       Вечер в её голове оборачивается полной и абсолютной катастрофой, и Шелли точно знает, что все эти три часа ужина отложатся на карте памяти её мозга одним сплошным трёхчасовым воспоминанием с заданными координатами поиска «С-Т-Ы-Д», помеченными заглавными буквами и жирным шрифтом.       Тем не менее, миссис Холланд, провожая их с Томом до дверей, вполне мило и искренне улыбается и говорит, что было очень приятно с ней познакомиться. Мистер Холланд кивает, поддерживая слова жены с таким видом, словно вместо Шелли с ними за столом всё это время сидела какая-нибудь «мисс-идеал-2018», вроде Зендэй, выглядевшая, как спустившаяся с небес богиня, цитирующая Фауста в оригинале, в свободное время спасающая популяцию коал в Австралии и помогающая детям в Африке.       Харрисон говорит, что не собирается ночевать под одной крышей с почти-молодожёнами, и машет на прощание рукой, садясь на водительское сидение своей чёрной БМВ. Шелли не вздыхает с облегчением, когда они с Томом остаются в обществе друг друга и бурно выражающей радость от приезда хозяина Тессы, потому что у неё внутри все органы почти свело от напряжения, а вонзающиеся эфемерные иголки, какие обычно втыкают в куклы вуду в ужастиках, ощущаются совсем не эфемерно. На какое-то мгновение Шелби кажется, что съеденный (насильно запихнутый в себя во время приступа мазохизма) кусочек говядины и салата сейчас полезет обратно.       На одно мгновение. А потом это ощущение куда-то пропадает, потому что Том внезапно, но не слишком резко, чтобы Шелли успела испугаться, оказывается очень близко к ней и обнимает, прижимая к себе так, словно стремится вдавить её в себя и сростись в одно цельное существо.       Слёзы разлетаются в разные стороны, как у плачущих клоунов. Они горячие и резко контрастируют по ощущениям на коже с холодным моросящим дождём. Шелли громко и некрасиво шмыгает носом, внутри которого сильно колет и щиплет, отмечая, что Том опустил зонтик вниз и теперь они оба познают на себе всю прелесть местного климата в лучшем стиле всё тех же мелодрам, в которых, однако, герои никогда не рискуют заработать себе пневмонию.       Отличная перспектива — в довершение к тому, что родители Холланда теперь считают её немой и умственно отсталой, ещё и отправить их сына в больницу с воспалением лёгких перед самым Рождеством, срывая его актёрской заднице заодно и весь режим и расписание на следующие пару месяцев.       Несмотря на то, что Шелби почти не контролирует руки, которые сейчас вряд ли бы удалось отцепить от распахнутой (какого чёрта она распахнута? куда смотрела его мать, когда они уходили?) куртки парня даже раскалёнными щипцами, ей всё же удаётся вернуть себе власть над речевым аппаратом. — Ты не мог устроить все эти телячьи нежности где-нибудь, где более тепло и сухо? — срывающимся от так и не прорвавшихся сквозь обманчиво прочный барьер, сделанный из кирпичиков самоконтроля и шпаклёвки с установкой «да всем плевать», рыданий голосом проговорила девушка, шумно и загнанно дыша куда-то в чужую ключицу.       Холланд в ответ легонько дёрнул за выбившуюся из сделанного на скорую руку пучка тёмную прядь, ещё сильнее вдавливая Шелли в себя.       Фокус, в конечном итоге, в том, что очень и очень немногие люди от рождения (хотя правильнее будет сказать — от взросления; гораздо большее в итоге значение имеет процесс воспитания и косяки воспитателей) являются полноценными. Их не очень много, что делает их истории особенными и заставляющими взгляд останавливаться. Остальная же масса человеческого населения вынуждена либо всю жизнь мучиться от полостей и лакун внутри себя, которые требуют, чтобы их чем-нибудь заполнили, либо искать кого-то, кто и будет эти пустоты заполнять. Здесь возникает другая проблема: не факт, что человек, под чьи неровности и сколы ты будешь подходить, сможет подстроиться под твои.       Это сложно — найти кого-то, с кем вы будете совпадать.       Шелли прикрывает глаза, растворяясь в тёплых, несмотря на холод вокруг, объятьях, блеклом свете уличных фонарей и одном-на-двоих моменте, который, пожалуй, тоже останется в её памяти с пометкой «навсегда».       Том, кажется, подходит для её полостей и срезов. Однако весьма сомнительно, что она сама сможет так же подойти ему.

***

      Тому Холланду двадцать два, но он, кажется, нашёл человека, с которым вполне мог бы провести остаток своей жизни. Он молод, красив, успешен и уверенно движется к тому, чтобы покорить Голливуд, что гарантирует ему не только обеспеченное и богатое существование до конца дней, но и массу соблазнов и вариантов.       По идее, как это обычно бывает в случаях, когда молодые люди открывают перед собой огромные просторы и целые миры, в которых вольны действовать совершенно свободно, ничем хорошим это для них не заканчивается. Пороки берут верх, низменные человеческие инстинкты торжествует, и новоиспечённая звезда очень быстро расходует отведённую на её век энергию и все запасы космического топлива, в конечном итоге превращаясь в никому, кроме особой касты специалистов, неинтересную антиматерию.       С Шелли Том, кажется, начинает светить только ярче и активнее, при этом не рискуя сгореть дотла во время собственного кипения. Ему хорошо, тепло и уютно. Он слышит, как она улыбается, когда они говорят по телефону; по-старинке, не пользуясь фейс-таймом и видео-звонками, потому что Шелби, будучи представительницей поколения Z, умудряется вести себя с почти всей техникой, исключая фотоаппарат, таким образом, словно росла в эпоху печатных машинок и граммофонов. Это вписывается в то впечатление, которое она произвела на него в их первую встречу. Девочка со взглядом любительницы фильмов Одри Хепберн…       Девочка, мечтающая о Париже и Провансе, в чём она ему никогда не признается, говорящая на беглом французском и свободно читающая весь монолог Эсмеральды наизусть при случае. Девочка со созвездиями родинок и полумесяцами шрамов на спине. С мятным космосом в глазах и лепестками роз на губах. С белым бархатом кожи и ртутной пылью по венам. С улыбкой, которую не смог бы изобразить даже Да Винчи, и трепетным дрожанием ресниц во время поцелуев.       Его девочка с целой коллекцией детских травм, подкожных демонов и призраков, ставящих подножки. Том уверен, что вся эта весёлая компания, сопровождающая Шелли, куда бы она не пошла, попытается разрушить то, что между ними происходит.       Том любит Шелли. Он знает это так же хорошо, как и то, сколько чили сыпать в её горячий шоколад, и в какое время суток лучше звонить, чтобы не нарваться на тираду ненависти ко всему роду человеческому в общем и к нью-йоркскому метро в частности.       Но вот от её тараканов, по размерам явно превосходящих мадагаскарских, хотелось то ли лезть на стенку, то ли идти бить физиономии тем, кто этих тараканов в её голове так старательно и с явными селективными талантами разводил.       Они лежат в одной ванной, доверху наполненной полностью остывшей водой. Капли сплетаются в причудливые узоры, скользя по плитке, поверхности зеркала и по их собственной остывающей коже. Забавно, что заходили они, когда в этом кипятке вполне можно было свариться, а из-за валящего в разные стороны пара было почти невозможно хоть что-то разглядеть. Том зарёкся впредь принимать водные процедуры вместе с Шел; первый час больше напоминал демо-версию ада с чертями и котлами.       Зато теперь вода ледяная, а Шелли, кажется, вырубилась, пока на ноуте, весьма рискованно установленном на опирающемся об бортики ванны скейте, проигрывалась шестая серия «Создавая убийцу» от нетфликса. По крайней мере, темноволосая макушка, распластавшаяся у него на груди, казалась слишком тяжёлой для человека, пребывающего в сознании и способного самостоятельно управляться со своими конечностями.       Встать так, чтобы не уронить технику в воду и не разбудить при этом Шелли, невозможно, поэтому Том принимает технически со всех сторон провальное решение девушку разбудить. Та что-то невнятно бурчит, кажется, прося оставить её в ванной или — ещё лучше — в ней утопить, но парень на это лишь закатывает глаза. Подниматься на второй этаж в первом часу ночи с хоть и не особенно тяжёлой, но всё-таки девушкой на руках откровенно лень, поэтому после того, как выпирающие через кожу рёбра Шелби скрываются под тканью мягкого свитера с оленчатым узором, Холланд подхватывает уже откровенно спящую и потому — не сопротивляющуюся брюнетку и вместе с ней добирается до дивана, стоящего в гостиной.       Спать почему-то совершенно не хочется. Хочется лежать и перебирать откровенно воняющие мятой и зелёными яблоками влажные волосы, на которые предварительно вылили половину бутылки шампуня, распластавшейся на нём девчонки и ощущать её мерно вздымающуюся грудную клетку.       Он прекрасно знает, что завтра утром отлежит себе даже те части тела, о наличие которых раньше и не догадывался, но сейчас ему хорошо, тепло и уютно. Как в детстве, только с поправкой на отсутствующие носки над камином.

***

      Шелли Шелби двадцать лет и Рождество до сих пор — единственный праздник, который она вообще считает праздником. До того, как Моника нашла себе мистера Присли и превратила жизнь дочери в получивший прописку в реальности ночной кошмар, на Рождество она всегда оставалась дома и готовила имбирно-шоколадное печенье по особому рецепту. Дедушка всегда приезжал из своих путешествий по стране и миру в самый последний момент перед наступлением Кануна, привозя с собой запах настоящего индийского табака, от которого всегда хотелось чихать, и ощущение домашнего уюта.       Ну и разные забавные штуки, наверняка хранившиеся сейчас на чердаке, если отчиму Шелли не пришло в голову провести генеральную уборку и избавиться от всего, по его мнению, ненужного барахла.       После того, как мать вышла замуж, дед приезжал ещё пару-тройку раз, неодобрительно хмурясь каждый раз, когда мистер Присли кидал на падчерицу свой фирменный «ты-здесь-лишняя» взгляд. Само Рождество с тех пор стало каким-то пластмассовым и ненастоящим, как и игрушки на искусственной ёлке. Раньше в тесной квартирке в не самом благополучном районе Бруклина всегда стояли еловые ветки, собранные в Центральном Парке, а на них висели красивые стеклянные игрушки, как говорил дед, любовно отобранные ещё бабушкой. Шелли понятия не имела, куда те игрушки делись после переезда. Вполне возможно, что разбились, как и привычный уклад жизни девочки.       Тем не менее, Рождество Шелби всё равно нежно любила, каждый год доставая из глубин памяти выцветшие, как старые палароидные фотокарточки, воспоминания и со светлой грустью переживая каждое заново. Возможно в этом был какой-то мазохизм, но это было тем, без чего светлый праздник не проходил.       Кроме того, видимо под воздействием того самого рождественского чуда и волшебства отчим в этот день проявлял к падчерице некоторую благосклонность, ненадолго переставая подначивать и напоминать о собственном благородстве, из-за которого он и взял в жёны женщину с «прицепом».       Этот год Шелли считала каким-то очень сюрреалистично странным. Начиная её решением поступать не в Массачусетский технический, а в Нью-Йорскую Академию Искусств, и заканчивая этими по-космически необъяснимыми отношениями со звездой Голливуда.       Рождество в этом году, очевидно, тоже решило не отставать от общего потока абсурдизма. Шелби внезапно начала понимать, что картины Мане, в принципе, не такие уж и статичные. Реализм в искусстве тоже имеет право на существование, даже если его не используют, чтобы показать несовершенства и изъяны общества. В конце концов, в реальном мире же тоже есть положительные краски?       Этим утром Шелли проснулась от ощущения окаменелости мышц шеи и громкого щелчка, как при съёмке на смартфон. Открыв глаза, сначала она узрела пряничные кудри Холланда, лезущие ей в лицо, и только потом делегацию из четырёх человек. Улыбка миссис Холланд, изогнутая в умилённой гримасе, два очень похожих друг на друга парня, положение по отношению друг к другу которых сразу напомнило девушке о её соседях-близнецах, и самый младший пацан примерно тринадцати-четырнадцати лет.       Смартфон держал один из старших младших братьев Тома. Глаза его при этом как-то торжествующе сверкали, словно он только что устроил лучший розыгрыш в истории человечества. Том выглядел так же, когда ему удалось ухватить последний пончик из коробки. Шелли вяло прищурилась от промелькнувшего в мыслях сравнения.       Голова работала не особенно хорошо, поэтому на осознание происходящего потребовалось несколько секунд прежде, чем брюнетка с полузадушенным писком скатилась с тёплого, но не особенно комфортабельного, если использовать его в качестве матраса, Тома и дивана заодно и с приглушённым шлепком грохнулась на пол. — О! Это же та самая девочка, которая стоит на рабочем столе у Тома! — хлопнул ресницами самый младший. Шелби припомнила, что его зовут Падди…       На помятом и заспанном лице только что проснувшегося Холланда-старшего проступил отчётливый румянец.

***

      Шелли Шелби двадцать, и она очень мало понимает в том, как выбирать рождественские ёлки. На рынке они все кажутся ей вполне себе приемлемыми, зелёными и подходящими под дух Рождества. Однако Том, его отец и братья, которые только-только вернулись из частной школы-пансионата (девушке очень хотелось пошутить про Хогвартс, но она сдержалась), явно заканчивали какие-то курсы и получали диплом ёлочного сомелье, потому что они проходили уже пятый ёлочный базар, безжалостно критикуя все предлагаемые товары. — Мы бы поставили искусственную, но они так невкусно пахнут, — доверительно сообщила Шелли миссис Холланд, протаскивая брюнетку сквозь ряд лавок с имбирными пряниками. Девушка заинтересованно повела носом. Хвоя и имбирь — аромат Рождества. Настоящего. Так пахло, когда ещё бабушка была жива. О ней Шелби помнила только это и запах крема для рук, но ассоциация в голове отложилась на подсознательном уровне. — А вы вешаете носки над камином? — когда Шелли была маленькой и в их с мамой жизнях не было никакого мистера Присли, камина в их однушке в Бруклине тоже не было, так что подарки на утро оказывались под вазой с еловыми ветками. А после маминого счастливого замужества места для носка Шелли на камине не находилось ни разу.       Женщина оборачивается на неё и смотрит чуть удивлённо, отчего ниточки морщинок немного разгладились. Шелли ловит себя на мысли, что ей хочется достать камеру. Мама Тома буквально является воплощением уюта и того самого праздничного настроения. Девушка спустя два часа хождения пешком между вечнозелёными даже перестала ощущать себя под прицелом мушкета.       Ну, почти перестала. Лично сейчас она готова спрятаться за ближайшую сосну, наплевав на торчащие во все стороны иголки. — Ну… — Николь наконец-то отводит взгляд, становясь задумчивой. — Раньше мы вешали, но сейчас дети выросли и подарки им теперь дарят родители, а не сэр Николаус…       Шелли удивлённо моргает. Она и забыла, что Англия находится вне юрисдикции Санты Клауса.       Спустя ещё полчаса бессмысленного блуждания и вконец околевших пальцев ног, благодаря чему Шелби сделала вывод, что новенькие мартинсы, подаренные Наоми, совершенно не подходят для влажной лондонской зимы, Николь предложила оставить мужскую часть семьи Холланд мёрзнуть среди елей, а самим пойти и выпить кофе в ближайшем молле.       Девушка шмыгнула красным носом и решила, что торчать на улице ей хочется даже меньше, чем оставаться наедине с мамой Тома. Только кофе надо заменить на глинтвейн.       Лондон отличался от Нью-Йорка, как стимпанк отличается от кибер. За панорамными окнами молла, с высоты третьего этажа, это было особенно заметно. Миссис Холланд удалось занять столик с видом на полупустую дорогу и голые ветки деревьев в парке. Шелли дёрнула губами, пытаясь изобразить улыбку, когда к ней подошёл официант с меню, но вышло изобразить только пациента с нервным тиком и произвольными сокращениями мышц лица. — Так… — брюнетка вздрогнула, стоило женщине напротив неё только произнести первые звуки. Та тактично сделала вид, словно ничего не заметила. — Том говорил, что ты учишься на профессионального фотографа? В Академии Искусств?.. — Да, — Шелли возможно проглотила пару звуков, но понять смысл ответа всё равно было возможно. — Том помогал мне с проектом на семестр, благодаря которому меня допустили до досрочного экзамена. — О, тот, в котором нужно было снять мужской пресс, — явно обрадованная тем, что собеседница начала вспоминать английский язык, пусть и не убирая из свой речи типичного бруклинского акцента, улыбнулась Николь.       Шелли вспомнила тот день и то, что за этим последовало, и покраснела буквально всей поверхностью кожи. Смотреть в глаза матери Тома невозможно ещё и поэтому. Шелби не очень опытна в делах подобного рода, но в фильмах такие ситуации почему-то не вызывают у главных героинь особого затруднения.       Счастливицы. Лично девушка сейчас готова провалиться ниже уровня моря, ада и земного ядра. — Послушай, давай на чистоту… — миссис Холланд чуть-чуть нахмурилась, а брюнетка совсем немного получила инфаркт. Удивительная сверх-способность этой семьи проявлялась в том, что рядом с ними у девушки сердце сбивалось со своего естественного рабочего ритма. — Том явно влюблён в тебя. У него глаза блестят, когда он нам про тебя рассказывает, а твои фотографии у него на заставках всего, что только можно, стоят. Ты тоже к нему неравнодушна, насколько я могу видеть. Ни я, ни мой муж против тебя ничего не имеем, поэтому можешь выдохнуть; палки в колёса, как в мексиканских сериалах, никто вам ставить не собирается. На самом деле, из всех девушек Тома, с которыми он нас знакомил, ты единственная мне импонируешь…       Шелли моргнула. — Миссис Холланд… — девушка чувствовала, как кровь кипит у неё под кожей. Весь гемоглобин в её организме имел все шансы перейти в газообразное состояние из-за внезапно поднявшейся температуры.       Сформулировать и переработать не оформившуюся в более-менее понятный мыслеобраз мысль даже в собственной голове брюнетке не дали. — Кроме того, — Николь властно взмахнула рукой и Шелли сама захлопнула рот. Если бы ей зашили губы металлической проволокой, это было бы менее действенным способом заставить её замолчать. — Я никогда не видела, чтобы он мог с кем-то уснуть. Знаешь, когда Том был маленьким и мы ездили в походы, нам приходилось отгораживать ему пространство подушками, чтобы близнецы не мешали ему спать. Поэтому я и удивилась, когда увидела вас утром.       Вот теперь кровь в теле Шелби имела все шансы перейти в четвёртое агрегатное состояние и стать полноценной плазмой.       Тем не менее, за ужином, последовавшим после того, как Шелли совместно со всеми Холландами украшала всё-таки купленную (хотя девушку терзали смутные сомнения, что Том со своими близкими ездили за ней в ближайший лес и там рубили, потому что ни одна сосна ни на одном рынке их высоким запросам не подходила) ёлку, девушка чувствовала себя куда более расслабленно и спокойно, чем когда-либо до этого. Вполне возможно, что она просто исчерпала весь свой лимит напряжения на долгие-долгие годы вперёд, и поэтому сейчас походила на только что проглотившего антилопу удава — сытого и не испытывающего ни малейшего желания напрягаться.       Она даже смогла завести какой-то вежливо-отвлечённый диалог с Никки, как она попросила её называть. Мама Тома была фотографом, что внезапно послужило неплохим поводом завязать беседу и найти пару-тройку общих тем. Сначала они обсуждали Кая Сэммера и его манеру передавать подавление природы человеком с помощью пейзажей с бетонными многоэтажками, а потом миссис Холланд как-то совершенно внезапно полезла в телефон, настойчиво пихая его в лицо Шелли.       Секунда — это много или мало? Шелби затруднялась с ответом, но именно столько прошло между тем, как она осторожно старалась не высказывать собственного — непрофессионального и сугубо личного — отношения к признанному гению современной фотографии, и тем, как мать её парня начала с восторгом отзываться о работах самой брюнетки, сейчас висящих в Старбаксе в глуши Квинса — той самой кофейне, где Шелли работала.       Это была идея её начальницы. Повесить на стены что-то в типично-хипстерском стиле. Сначала она собиралась найти что-то в интернете, но совершенно случайно заметила, как девушка в перерыве редактировала недавние снимки, ради которых не спала предыдущие пару ночей. Так те фотографии, распечатанные в ближайшей фотомастерской, и оказались на стенах кафе.       Как они оказались в галерее миссис Холланд, Шелли даже не хотела знать. Однако судя по следующей нечаянно пролиснутой фотке подозрительно знакомого стакана, который девушка, кстати говоря, недавно видела стоящим на полке в комнате Тома, источник распространения её творчества сидит сейчас прямо напротив и живо обсуждает с братом косяки сценаристов в «Преступлениях Грин-де-Вальда». — МакГонагалл по канону училась на несколько курсов после Тома Риддла, вместе с матерью Снейпа, а в последних «Тварях» она показана уже престарелой сотрудницей, хотя действие идёт в двадцатых годах! — возмущённо отзывается парень, почти дословно пересказывая недавнее возмущение Шелли после похода в кинотеатр совместно с близнецами Дэвонами — истинными фанатами вселенной Поттерианы. Конечно, они втроём неплохо обсудили премьеру, выпустив почти весь пар, но для Холланда запала у девушки в тот день всё равно немного осталось.       Шелли чувствует совершенно дикое желание прямо сейчас растечься лужицей по стулу от острого приступа умиления. Парень ещё не смотрел этот фильм — из-за загруженного графика у него просто не было времени. Но аргументы приводил настолько уверенно, словно писал научную диссертацию по этой теме. И оперировал словами Шелби так, словно все их телефонные разговоры записаны на диктофон и прослушаны им как минимум раз сто. (Наверное именно в тот момент, когда Том замечает, что Шелли пялится на него совершенно расфокусированным взглядом и смотрит на неё в ответ, девушка понимает: пускай у них всё идёт совершенно неправдоподобно по типичному диснеевскому сценарию. Это наоборот гарантирует хеппи-энд, а не концовку по Базу Лурману.) (Она любит Тома, а Том любит её. Никакого «Ромео+Джульетта» в их жизнях не случится. Главное — верить и не давать собственным тараканам испортить себе жизнь, усложняя всё к чему прикасаешься.) — Фуу, гадость, — восклицает глядя на их переглядки маленький Падди, кривясь под беззлобный дружный смех сидящих за столом.

***

      Тому двадцать два. Он молод, успешен, здоров, у него есть любящая семья и любимая девушка.       Любимая девушка, которая, кажется, что-то для себя решила и внезапно нашла общий язык с его матерью. Любимая девушка, которой внезапно кто-то звонит, отчего на её лице проступает целый калейдоскоп быстро сменяющих друг друга эмоций.       Шел извиняется и вылетает в коридор прежде, чем Том успевает у неё что-либо спросить.       Тактичность проигрывает любопытству с разгромным счётом, так что парень так же спешно удаляется из-за стола под всеобщими вопросительными взглядами. —…Ты знаешь, я была уверена, что ты придёшь навестить нас на День Благодарения… — приглушённый женский голос из трубки Холланд может различить, подойдя к девушке почти в плотную. Он не делает из своего приближения шпионской миссии и даёт Шелли возможность дать ему понять, если ему нужно раствориться в тумане и не отсвечивать. Девушка хмурится, но попыток прогнать его не предпринимает. —…Ты не звонишь и не пишешь, мы тебя уже полгода не видели. Я не думала, что мне придётся звонить тебе, чтобы спросить про Рождество… Но я звоню и спрашиваю, ты придёшь?..       Том удивлённо распахивает глаза. Шел не сказала собственной семье, что собирается проводить главный семейный праздник не с ними? Нет, он прекрасно понимал, что у неё проблемы с родственниками — этого бы не заметил только слепой и очень тупой, — но теперь её, судя по всему, мать звонила дочери с искренним недоумением…       Что-то тут не сходилось. — Мам… — голос у Шелли хриплый и какой-то странно звенящий. Почти как вчера вечером, пока они шли до дома Тома. — Я не в Америке сейчас. Я в Лондоне… — она делает видимое усилие над собой и добавляет почти шёпотом: — С парнем…       В трубке явно на какое-то время наступает тишина. —…Вот как… Ясно… — Тому кажется, что он слышит вздох. —…Тогда… Может встретимся, когда ты приедешь? К Новому Году, например…       Шелли широко распахивает глаза и становится похожей на персонажа японских мультиков. Кажется, что даже Трамп, травящий пошлые анекдоты во время своей инаугурации, удивил бы её меньше, чем предложение матери провести время вместе. Девушка даже скашивает глаза в сторону смартфона, чтобы убедиться в личности звонящего ей человека. — У меня обратный билет на третье число, — выдавливает из себя брюнетка, закусывая губу. — Я… Хочешь… Встретимся где-нибудь в кафе… Только без Коннора… Хорошо?.. — от того, какая бешеная концентрация надежды звучит в голосе Шел, Тому хочется лично встретиться с её роднёй и посмотреть им в глаза.       Перед тем, как сбросить вызов, мать Шелли тараторит своё согласие и что-то о том, как дорого звонить через океан, а Том уже привычно притягивает находящуюся в полном разладе с привычной картиной реальности девушку к себе, обнимая. — Не хочешь познакомить меня со своей мамой? — деланно беззаботно тянет он. Снизу слышится согласный и немного истеричный всхлип.       А на улице медлительными ватными хлопьями неспешно падал снег.