Acts & Results

Время тянулось слишком медленно.   Не сводя глаз с настенных часов, висящих ровно посередине верхнего косяка двери, ведущей в одну из переговорных, которая теперь была обустроена под гримерную, Сасори мягким постукиванием кончиков пальцев отсчитывал секунды, мельком поглядывая на напряженную Сакуру, вокруг которой визажисты колдовали уже больше часа.   Терпение его почти иссякло. Предвкушение от заявления распаляло его, Сасори становился нервным и резким в выражениях, пытаясь сделать представление как можно более идеальным.   Не для себя. И не для Сакуры. Даже не для дедушки.    Мадара Учиха и все, кто так или иначе был с ним связан — вот для кого разыгрывался этот спектакль. В конце концов, он не соврал о том, что готовит пресс-релиз. Пусть Сакура, с уверенностью согласившаяся ему помочь всем, чем сможет, не была осведомлена о его масштабах, но технически в его словах не было лжи.   Сасори ободряюще улыбался ей ранним утром, готовя ее любимые тосты с ананасовым джемом. Мягко приобнимал, когда они прибыли в компанию, ясно давая понять всем окружающим, насколько важна ее персона. Не забывал заботливо уточнять о том, как она себя чувствует ровно каждые пятнадцать минут — чтобы не быть назойливым и раздражающим. Делал все, что от него зависело, чтобы Сакура чувствовала себя комфортно.   Но на деле она будто находилась разумом совершенно в другом месте. Что бы он ни делал и как бы ни старался ее разговорить — Сасори удостаивался лишь четких, односложных ответов, а взгляд ее оставался пустым и расфокусированным.   Можно было списать это на волнение. Сакура никогда не любила лишнее внимание, а выступления на публике сковывали ее, из грациозного лебедя превращая в гадкого, неловкого утенка. Но Сасори слишком тонко чувствовал ее натуру — за почти двенадцать лет, проведенных рядом, он был способен угадать малейшее изменение в ее настроении.   Было ли это его собственной паранойей? Сасори привык доверять фактам. И старался недопускать нелогичных последовательностей и догадок. Но чутко настроенная на любые изменения в поведении Сакуры Харуно интуиция теперь сиреной выла о том, что от него что-то скрывают.   Актриса из Сакуры была никудышная. Все ее эмоции, как правило, были не просто написаны у нее на лице — а красными чернилами высечены на лбу. Подобная наивность умиляла Сасори, потому что, как правило, причины ее недовольства или, наоборот, воодушевления, были очевидны.    Теперь ему приходилось обдумывать тысячи вариантов, объясняющих ее скрытное поведение. Мозг Сасори, деформированный за несколько десятилетий обучения дедушки, был заточен под длительное стратегическое планирование, поэтому, ему не составило большого труда вычленить из бесконечного потока вероятностей всего две реально существующие причины такого ее поведения.   Либо Учиха снова навешали ей лапши на уши — что было практически нереально, учитывая как много внимания он уделил ее охране и отслеживанию ее передвижений.    Либо Сакура все же решилась на разговор с бывшей пустоголовой подружкой. И именно с ней она виделась в паршивой университетской забегаловке, а не предавалась ностальгическим воспоминаниям о студенческой жизни.   Сасори цикнул про себя,— стоило заранее позаботиться о том, чтобы Яманака не имела доступа ни к какой существенно важной информации, но теперь предпринимать что либо было слишком опасно. К тому же, Мэй, которой, кажется, действительно сильно досталось от Учиха, подозрительно затихла, а лишняя конфронтация сейчас ему была совсем не нужна. В конце концов, с такой мелочью он мог справиться банальной заботой, напоминающей Сакуре что рядом с ней нет никого, кроме него.   До начала конференции оставалось ровно пятнадцать минут, когда ассистент аккуратно положил перед ним текст его будущей речи, прикрепленной к темно-бордовому планшету. Сасори мельком оглядел ее, пробежавшись глазами по ровным печатным строчкам и, удовлетворенно кивнув, отложил в сторону, возвращая внимание к Сакуре, отрешенно разглядывающей свое отражение в зеркале.   — Все в порядке? — плавно подойдя, он присел на корточки рядом с ее стулом так, что их лица оказались почти на одном уровне, а его ладони мягко накрыли ее острые коленки,— Если ты не готова, мы можем отложить начало. Журналисты подождут.   — Нет-нет,— покачав головой, Сакура тяжело вздохнула,— Я в норме. Ты же будешь рядом со мной, да?   — Конечно, милая,— раздражающая вибрация входящего вызова заставила его отвлечься, и, поднимаясь, он аккуратно поцеловал ее в висок,— Но ты прекрасно справилась бы и без меня.   Взглянув на экран, на котором высветилось знакомое имя, он нахмурился — решать мелкие вопросы, по которым обычно дергал его этот человек, сейчас не было никакого желания. Но он все же взял трубку — на всякий случай, чтобы держать все под контролем.   — Слушаю тебя,— отвернувшись от Сакуры, нервно теребящей рукав светло-сиреневого шифонового платья, которое он сам ей выбирал, он кивнул застывшему в дверях ассистенту, давая понять, что все основные участвующие лица готовы к выходу на сцену,— Надеюсь, ты беспокоишь меня по действительно важному вопросу. Потому что сейчас у меня нет желания выслушивать твое нытье о том, как тебе снова не удалось выкупить очередной шедевр современного искусства с аукциона.   — Это был Лучо Фонтана, невежа! — возмущенный голос, пожалуй, единственного его верного друга, вызвал у него мягкую усмешку. Дейдара никогда не умел держать эмоции в узде,— Но куда тебе до осознания великого гения! Впрочем, я по делу.    — Пять минут, Дейдара. У меня пресс-релиз.   — Мне хватит и двух, не хочу лишний раз слышать твой унылый голос,— фыркнув, он продолжил,— Мастерскую госпожи Сакуры готовы выкупить. Но настаивают на том, чтобы договор был подписан сегодня – покупатель уезжает в другую страну, кажется, надолго.   — Ты все подготовил? — протягивая ладонь заинтересованно прислушавшейся Сакуре, он помог ей встать, мягко поддерживая,— Насколько все чисто?   — Учива жаже не дышали вядом с маштеской,— Сасори поморщился от противного шороха обертки от конфет, которые Дейдара имел привычку поглощать в каком-то несоизмеримом количестве,— А если серьезно, я все проверил. Покупатель — итальянец, занимается живописью, все детство провел в нашем городе, поэтому часто приезжает за поиском вдохновения. Об Учиха даже не слышал — местные корпорации его не сильно интересуют.   — Славно,— улыбнувшись, Сасори бросил последний взгляд на часы,— Готовь документы, мы подъедем после пресс-конференции.    — Принято.   Короткие гудки на другом конце провода оповестили его о том, что разговор окончен, и, удовлетворенно кивнув про себя, он спрятал телефон в карман, с мягкой улыбкой поворачиваясь к Сакуре.   — Ты не против завершить сегодня еще одно важное дело? — до эфира оставалось совсем немного времени и все, чего хотелось Сасори, это помочь ей хоть немного расслабиться,— На твою мастерскую нашелся покупатель, но сделку просят провести очень срочно.   — Так даже лучше,— неуверенно склонив голову на бок, она поморщилась,— Хочу поскорее разобраться со всем окончательно.   Ее попытки окончательно сжечь все мосты вызывали в нем едва уловимое раздражение – он упорно отгонял от себя мысль что, будь у нее возможность оставить в прошлом и его тоже, она бы непременно ею воспользовалась. Сасори не тешил себя иллюзиями — в ее жизни он пустое, лишнее звено. Жаль только, что Сакура едва ли представляла какой тяжелой цепью он на самом деле мог для нее стать.   — Тридцать секунд до выхода,— ассистент жестом подсказал им приготовиться к выходу, и Сакура съежилась, явно тушуясь.   — Все будет хорошо,— шепнув ей на ухо, он мягко перехватил ее ладонь,— Это всего лишь журналисты. Я буду рядом.   Кивнув, она уверенно вышла из гримерной, не отпуская его руки,— и внутри у него все потеплело. Сакура всегда была храброй, и ему лишь оставалось следовать за ней немой тенью. Так же, как и всегда.   Предусмотрительно остановившись у входа в переговорную, он приободрительно улыбнулся, кивая ей на ораторскую трибуну. Они отрепетировали ее не самую сложную речь сотни раз, и у Сасори не осталось ни малейших сомнений в том, что Сакура исполнит свою роль безукоризненно.   — Добрый день,— голос ее казался слегка охрипшим от волнения, а на фарфоровом лице застыла маска неловкости,— Прежде, чем господин Сасори даст вам разъяснения по поводу последних событий, я бы хотела добавить пару слов от себя.   В повисшей тишине переговорной защелкали вспышки фотокамер, и Сакура, чувствительная к яркому свету, поморщилась, опуская взгляд.   — Это правда, что господин Акасуна крутил роман с Мэй Теруми за вашей спиной? — один из осмелевших журналистов выкрикнул вопрос в воздух и лицо Сакуры тут же потемнело.   Усмехнувшись, Сасори перевел взгляд в аудиторию – каждый из репортеров с пытливостью ожидал долгожданного ответа. Конечно, использовать такой грязный трюк было не обязательно – провокационный вопрос и без него застыл в воздухе. Но Сасори, привыкший контролировать все, что возможно и не очень, заранее позаботился о том, чтобы среди прессы оказался нужный ему человек с четкими инструкциями.   Задавать правильные вопросы в правильное время.   — Ваш вопрос достаточно провокационный,— голос Сакуры дрогнул, но, блекло улыбнувшись, она продолжила,— Но все слухи, ставшие предметом бурного обсуждения последние несколько дней — ложь.   По аудитории волной пронесся тяжелый гул. Поймав неуверенный взгляд Сакуры, Сасори ободряюще кивнул, придавая ей сил продолжить.   — Знаю, что новости шокировали всех здесь присутствующих, — выдержав паузу, она обвела взглядом аудиторию,— И прежде, чем последуют другие вопросы, я хочу сказать о том, что Сасори Акасуна — достойный человек. Никакие слухи и провокации не смогут пошатнуть мою уверенность в нем. Я доверяю ему как самому близкому мне человеку и моему будущему мужу.   Камеры щелкнули затворами, ослепляя вспышками. Сакура нахмурилась, но уверенно выдержала поднявшийся среди репортеров шум, и Сасори улыбнулся про себя — такова была ее натура. Стойкая перед трудностями, готовая до последнего защищать то, что ей дорого. Жаль, что даже такие редкие крупицы проявления ее привязанности ему приходилось добывать тяжелым боем.   — Кажется, вас совсем не задел роман будущего супруга? Это заставляет задуматься о том, насколько искренни ваши с господином Акасуна отношения,— на первый взгляд, в вопросе не было ничего особенного, но Сасори сощурился, внимательно всматриваясь в толпу. В списках предполагаемых вопросов для обсуждения на пресс-релизе не было ничего подобного.   Сакура упрямо поджала губы, нахмурившись, — плохой знак. Затянувшаяся пауза выдавала ее неуверенность и неловкость, и Сасори, напряженно вглядываясь в ее бледное лицо, собирался прервать пошедший не по сценарию спектакль, но Сакура, гордо вздернув подбородок, заставила его ошеломлено замереть на месте.   — А разве присутствующие здесь собрались ради моей поддержки? — в повисшей в воздухе глухой тишине ее голос звонким эхом отскочил от стен,— Искренность в наших с господином Акасуна отношениях проверялась годами. Ни мне, ни ему, не в чем оправдываться перед вами. А произошедшее недоразумение я бы хотела оставить на совести тех, кто распространяет подобные лживые слухи. Господина Сасори Акасуна и госпожу Мей Теруми не связывают никакие романтические отношения и я безоговорочно в этом уверена. Выбирайте сами, верить ли в это вам.   Как прекрасна она была в этом момент – непоколебимая и уверенная в своей правоте. Сасори почувствовал, как его будто пронзил разрядом тока ее прямой и смелый взгляд – Сакура умела удивлять тогда, когда он совсем этого от нее не ждал. И именно в такие моменты Сасори понимал, что весь пройденный им путь не был простой тратой усилий. В конце концов его всегда ждала исключительная награда.   Пока репортеры, словно голодные крысы, не успели наброситься на Сакуру с очередными непредсказуемыми вопросами, уверенно расправив плечи, Сасори  ступил на сцену, занимая свое заслуженное место прямо за ее спиной.   – Заявление госпожи Сакуры было исчерпывающим, не правда ли?   Недовольный гул толпы сменился угрожающим перешептыванием. Но за то время, пока он безукоризненно управлял одной из самой больших и влиятельных компаний города, Сасори мастерски научился управлять людьми. Хлеба и зрелищ – вот, чего требовали их сердца.   – Мне нечего добавить к ее словам. К сожалению распространяющих недостоверные сведения о моей личной жизни, наш с госпожой Сакурой союз не так просто разрушить. – мягко приобняв ее за талию, Сасори выдержал паузу, позволяя сделать несколько красочных снимков, подтверждающих их единство,– Впрочем, кое-что я все же хотел бы вам сообщить.   Поймав удивленный взгляд Сакуры, он нежно поцеловал ее в висок. Сасори преднамеренно не стал сообщать ей деталей собственного заявления,– эмоции, вызванные им должны были быть настоящими.    Настолько, чтобы даже он сам не смог бы в них усомниться.   – Произошедшее только укрепило нашу веру в то, что нашим отношением давно следует выйти на совершенно другой уровень. Рад сообщить всем присутствующим, что мы с госпожой Сакурой Харуно назначили дату свадьбы и ждем всех желающих поздравить нас на торжестве ровно через месяц. Благодарю за внимание.   Улыбнувшись, он поклонился ровно на девяносто градусов. В поднявшемся шуме потонул удивленный возглас Сакуры, на ее бледных щеках проступил румянец, и Сасори, наконец, победно выдохнул.    Идеально. Все прошло именно так, как и планировалось.    Со всех сторон слышались недоумевающие голоса – кто-то поздравлял, некоторые же пытались выкрикнуть вопросы, которые им так и не удалось озвучить публично. Мягко приобняв Сакуру, он вывел ее в гримерную, прикрывая за собой дверь и отсекая внешний мир. Теперь все ее внимание должно было быть сосредоточено только на нем.   – Почему ты…   – Не предупредил меня о пресс-конференции? – от скрипучего голоса, закончившего предложение за нее, по спине пробежал холодок,– Разве я не должен был лично представить малышку-Сакуру в качестве своей будущей невестки?   Вздрогнув, Сакура обернулась на застывший за столом силуэт. И прежде, чем она нашла, что ответить, Сасори, аккуратно перехватив за запястье, задвинул ее себе за спину, прикрывая, словно щитом.    Кому как не ему знать, каким тяжелым мог быть взгляд Сато Акасуна.    Боясь того, как сильно дедушка способен был ее запугать, Сасори сознательно свел их встречи к минимуму. Кто бы мог подумать, что однажды дедушка возьмет инициативу на себя.   – Рад, что ты поддерживаешь наше, пусть и немного спонтанное, решение,– мягко улыбнувшись, Сасори склонил голову в уважительном жесте. Кроткий и послушный – таким Сато Акасуна растил единственного внука и Сасори собирался поддерживать эту иллюзию для него как можно дольше.   – Твои решения я никогда под сомнения не ставил,– лицо дедушки едва уловимо скривилось, выдавая плохо скрываемое (или явно демонстрируемое) раздражение, – До сих пор.   – Не говори, что ты приехал только ради того, чтобы обсудить такой пустяковый вопрос,– Сасори легко рассмеялся, пытаясь разбавить гнетущую атмосферу, давящую на Сакуру, словно бетонная плита,– Честно говоря, мы совсем не были готовы к твоему визиту. У нас осталась пара пустяковых, но достаточно срочных моментов, которые нужно решить. Но я думаю, Сакура справится с ними и без меня. Правда, милая?   Как бы сильно он не хотел не оставлять Сакуру в одиночестве дольше, чем на несколько минут, сейчас из двух зол приходилось выбирать меньшее. И Сато Акасуна явно был намерен нарушить шаткий баланс их отношениях.   Сакура нахмурилась, растерянность скользнула по её лицу. – Да, но…   – Я догоню, — спокойно заверил он. — Мы с дедушкой редко можем пересечься в непринужденной обстановке. Нам нужно обсудить несколько важных рабочих процессов – крайне скучная и унылая болтовня, а ты и без того слишком утомилась за весь сегодняшний день. Обещаю, это не займет много времени, да и Дейдара будет там — он всё держит под контролем, как всегда.   – Хорошо,– Сакура облегченно выдохнула, будто обрадовавшись так кстати повернувшейся возможности сбежать от пристально изучающего ее колючего взгляда Сато Акасуна,– Я буду ждать. До свидания, господин Сато. Рада была повидаться.   – До скорой встречи, дорогая,– дедушка неожиданно добродушно улыбнулся ей на прощание, но Сасори не мог позволить себе обмануться таким очевидным трюком.   О какой скорой встрече могла идти речь? Едва ли он мог допустить такое – разве что на их с Сакурой свадебном банкете. В любых иных случаях, дедушка не имел права вмешиваться в его личную жизнь.   Как только за Сакурой закрылась дверь, а звук ее легких шагов исчез, вежливо-приторная маска тут же сползла с его лица. Притворяться перед дедушкой было бессмысленно – при желании он мог без особых усилий вывернуть его душу наизнанку и изучить под микроскопом. Такую власть ему подарил сам Сасори в обмен на легкое ослабление поводка, на котором дедушка собирался держать его как минимум до тех пор, пока один из них не умрет. И даже в этом случае, Сасори казалось, что пожелай он в самом деле – то достал бы внука и с того света,– таким дотошным Сато Акасуна был. Пожалуй, именно эта деталь его характера и позволила ему забраться так высоко.   — Она боится меня, — негромко, почти с разочарованием произнёс дедушка, не поднимая глаз. — В детстве она была такой доброй и чудесной девчушкой, а теперь смотрит так, будто я чудовище. Жаль, что ты подпитываешь в ней эту иллюзию.   Сасори подошёл к длинной переговорной консоли и молча достал из встроенного шкафа старую шахматную доску. Всё происходящее казалось ему ритуалом: расстановка фигур, как разметка линий фронта. Он расставлял белых — свою сторону — и чёрных — сторону деда — с выверенной точностью, словно готовился к настоящей битве. Король в центре. Королева рядом. Конь на g1 — всегда его любимый. Это помогло ему вернуть к трезвости рассудка.   — Ты так заботишься о ней. Это... трогательно, — продолжил Сато, скользя по внуку взглядом, в котором пряталась не то ирония, не то горечь. — Кто бы мог подумать, что твоя детская привязанность окажется настолько непоколебимой. Впрочем, ты всегда был слишком упрям именно тогда, когда это совсем не нужно. Такие эмоции нужно держать под строгим контролем,– а лучше вовсе  вырывать с корнем. Поверь повидавшему жизнь старику, толку от них не будет.   — Бывают исключения, — осторожно возразил Сасори. Его голос был спокоен, выдержан, интонации — предельно уважительные. Он не собирался переубеждать дедушку – только создать видимость противостояния, — Иногда правильная защита одной фигуры позволяет спасти всю позицию.   — Об одной и той же фигуре ли мы ведем речь? Ты совсем плохо разбираешься в людях, — дедушка удрученно покачал головой, не отрывая взгляда от шахматной доски, — Признаю, Сакура очень талантливая девочка, но слишком импульсивная. Такая натура может быть либо источником вдохновения, либо причиной катастрофы. Всё зависит от того, насколько ловко ей управляют. А ты, мой мальчик, слишком честен в своей привязанности.   Сасори не стал спорить. Он знал — дед не ожидал согласия. И потому не стоило давать опровержения. Тем не менее, стоило отдать старику должное – с течение времени хватка его не ослабла. Продавливать собственные приоритеты он не разучился.   — Что плохого в привязанности? — мягко отозвался он, взглядом скользя по расставленным в точности на тех позициях, на которых они остановились в последний раз, фигурам — В ситуациях, где многое зависит от одного неверного хода, особенно важно видеть не только фигуру, но и то, как она влияет на противника.    Сато на секунду прищурился.   — Палка о двух концах. Не лучше ли избавляться от потенциальных рисков?   — Кто не рискует, — Сасори провёл пальцем по линии клеток, — тот не пьет шампанское. Некоторые ваши методы сильно устарели, дедушка.   В повисшей паузой вязкой тишине можно было кожей почувствовать надвигающуюся угрозу. Сасори был близок к своей цели, как никогда, казалось – протяни руку и поймаешь удачу за хвост. И если раньше он мог уйти в тень, покорно сделав вид, что уступает мудрости дедушки, то теперь пришло время наконец показать, что поколение сменилось. Теперь последнее слово должно остаться за Сасори.   — Как же ты похож на свою мать, — произнёс Сато наконец. — Такой же романтик. Жаль, что ее пример так и не показал тебе, что в нашем мире жизнь романтиков недолговечна. И очень трагична.   Сасори чуть отстранился от доски, поморщившись – слова деда прозвучали, словно практически смертельный диагноз. Но кем бы ему ни пришлось стать – романтиком, эгоистом, нарциссом, да хоть чертом лысым,– если цель будет достигнута, оно того стоило.    Сато Акасуна тяжело поднялся — неспешно, но уверенно. Медленно подошёл к шахматной доске и взял дрожащей морщинистой рукой белого короля, провернув в скрюченных пальцах.   — Ты двигаешь эту фигуру слишком рано. Слишком открыто. Она ещё не готова. И ты тоже, — мягко, как будто обнимая, он поставил короля в центр. — Я боюсь, что в попытке как можно быстрее закончить партию, ты станешь уязвим.   Сасори выдохнул носом — почти как усмешка, но без нотки веселья. — Я не уязвим, дедушка. Я просто перестал видеть в своей уязвимости угрозу. Это... развязывает руки.   — Или провоцирует тех, кто следит за твоими руками, — заметил Сато с лёгким вздохом. — Впрочем, я не для того пришёл. Совет соберётся в пятницу. Я предложу ввести временного управляющего. Не исключая тебя, конечно. Но резонно распределив ответственность с учётом нагрузки.    Сасори на секунду задержал взгляд на белом короле. А потом — плавно кивнул.   — Как вам будет угодно — произнёс он, низко опуская взгляд. — Я буду только рад провести больше времени дома с Сакурой.    Сато посмотрел на него внимательно. Его лицо оставалось спокойным, даже доброжелательным. Но в этой доброжелательности было нечто опасное. Дедушка осознанно ставил его перед выбором – или быстрая победа без надежного тыла или долгосрочная, но продуманная стратегия. Давая пряник одной рукой, он никогда не убирал кнут из другой.   — Сасори, ты ведь знаешь: всё, что я делаю — только ради тебя. Отдохни и расставь приоритеты. Назначение обсудим позже.   Сасори поклонился чуть глубже, скрывая застывшую маску разочарования на лице.   — Как и всегда. — прошептал он.   Сато развернулся, шагнул к выходу, тяжело опираясь на трость. Тень от его фигуры чернильной кляксой расплылась по полу, запрыгала по стенам и застыла на шахматной доске. Лишь когда дверь за ним закрылась, Сасори вновь оценил расстановку фигур.   Белый король — в центре. Изолирован. Уязвим. Он взял чёрного коня.   

***

  Тишина умиротворенно обволакивала его уставший разум – Мадара осознанно не включал проигрыватель, концентрируясь на собственных мыслях и не желая отвлекаться на посторонние звуки. Мерно гудел двигатель, дворники лениво смахивали с лобового стекла мелкую морось, и город, размазанный водой, казался ненастоящим: вывески — выцветшими, фонари — слишком мягкими, лица прохожих — безликими пятнами.     Он ехал медленно. Не потому что боялся опоздать — наоборот, он выехал слишком рано,— а потому что не хотел приезжать. Не хотел увидеть то, что увидит. Он уже знал, чем всё закончится, но разум упрямо требовал привычного ритуала: сначала дорога, потом парковка, потом несколько секунд перед дверью, чтобы собрать в кулак то, что давно не собиралось.   Мастерская Сакуры находилась в тихом квартале, где дома стояли чуть плотнее, чем нужно, а деревья были чуть ниже, чем хотелось бы, открывая взгляду бесконечную серость неба. Мадара помнил эту улицу ещё с тех времён, когда «квартал» был просто набором серых зданий, и они с Сакурой смеялись над тем, как нелепо здесь смотрятся её яркие пушистые шарфы, будто капли краски на старой, давно не белёной стене.   Холод пробирался под кожу, щипал за щеки, колючая морось оседала на пальто, но Мадара не спешил заходить внутрь, будто мучая себя и не желая принять очевидный факт.   Перед смертью не надышишься.   Когда губы онемели от холода, а волосы, промокшие от дождя прилипли ко лбу, он, наконец, нашел в себе силы и толкнул металлическую дверь, которая поддалась слишком легко, будто внутри его уже ждали.    Но все, что Мадара смог увидеть – всего лишь покосившийся от времени одинокий домик, свет в котором не горел.    Глубоко вздохнув, он медленно поднялся по старой скрипучей лестнице, держащейся только на честном слове и паре ржавых гвоздей – как иронично, практически, как и вся его жизнь.    Мастерская встретила его так, будто он уходил отсюда всего пару часов назад. Тот же запах — густой, сложный, цепляющийся за одежду. Масло, растворитель, чуть горьковатая пыль от холстов, смешанный с чем-то едва уловимым, тёплым — её парфюмом, который въелся в старые стены и, кажется, никогда отсюда не исчезнет. Он закрыл за собой дверь и замер, позволяя этому ощущению накрыть себя целиком. Все здесь было живым, дышащим, существующим по собственным законам природы – казалось, Сакура просто вышла на минуту за кофе и вот-вот вернётся, цокая каблуками и ворча, что он опять пришёл без предупреждения.   Мольберт у окна стоял так же, как стоял всегда — чуть под углом, будто все предметы здесь перенимали её манеру держаться не прямо, а с лёгким упрямым наклоном. На широком рабочем столе лежали кисти — в стакане, в банке, просто на бумаге; рядом валялись тряпки, испачканные краской настолько, что их давно пора было выбросить. Карандаши и блокноты были разбросаны на каждом шагу – Мадара всего удивлялся, как Сакура умудрялась сохранять в своем творческом беспорядке одну только ей известную систему – она точно помнила, где и что лежит, наверное, могла даже с закрытыми глазами ориентироваться в этом крохотном помещении, потому что это был ее мир, выстроенный с основания. А его она просто впустила сюда из доброты душевной, как бродячего пса, который так или иначе неумолимо оказался бы на помойке.   Мадара прошёл внутрь, медленно, не торопясь. Взгляд цеплялся за мелочи, неуловимо знакомые, забытые ею второпях или намеренно.   На подоконнике все так же темнели следы от стаканов и банок, которые она ставила, не думая. На узкой полке вперемешку были свалены новые и уже давно высохшие тюбики с маслом.   Ужасная, крамольная мысль посетила его сознание – Сакура продавала мастерскую совсем.   Со всеми этими мелочами. С этим воздухом. С этим беспорядком, который был не хаосом, а её способом существовать. С местом, где она умела быть собой — даже когда всё вокруг давило.   Мадара остановился у стеллажа, провёл пальцами по ряду банок, оставляя разводы от пальцев. Насколько давно к ним никто не прикасался? Как долго у этого места не было хозяйки? Сможет ли она вообще когда-нибудь сюда вернуться?   Завыл за окном промозглый зимний ветер. Дуло сквозь щели все так же нещадно и покошенный домик зашевелился, затрещал, будто очнувшийся от долгого сна. Так же как и Мадара, тоскующий по Сакуре, оставленный выжженым пятном в ее темном прошлом.    Опустившись на старый стул возле стола — тот самый, который всегда скрипел, но Сакура упрямо не меняла его, потому что «привыкла»,– Мадара прикрыл тяжелые веки. Стул действительно скрипнул, и этот звук, такой бытовой и живой, почему-то резанул сильнее, чем любое слово.   Они были здесь вместе.   Они существовали рядом — и этого хватало. Он мог приехать мрачный, раздражённый, с головой, забитой делами, и она не задавала дурацких вопросов. Не потому что ей было всё равно — просто Сакура всегда неуловимо чувствовала, когда молчание было дороже любых слов. Она тихонько ставила чайник, включала лампу, что-то бормотала себе под нос про свет и тени, и в какой-то момент его дыхание выравнивалось.   Иногда он привозил сюда бумаги. Работать в офисе было невозможно — стены давили, воздух казался сухим, люди слишком шумными. Здесь же даже шум был другим. Тихим. Человеческим. Она могла метаться по комнате, хаотично смешивая краски и оставляя на полу яркие капли и подтеки, и это почему-то казалось ему правильным. Как будто мир, где существует человек, пачкающий пол краской, всё ещё не окончательно сошёл с ума.   И теперь это пространство собирались продать.   Инициатива, разумеется, не была её. Мадара достаточно хорошо знал Сакуру: она могла упрямиться, могла ломать себе жизнь из принципа, могла уходить, хлопая дверью. Но продавать мастерскую — со всеми вещами, без попытки оставить себе хотя бы часть — это было похоже не на её решение, а на капитуляцию.   Мадара не мог ей этого позволить. Не мог поставить точку своими руками – и не мог позволить это сделать ей. Пусть смысла в его тщетных попытках вернуться в ее жизнь хотя бы кем-то, не было, он мог бы хотя бы остаться тенью, призраком из воспоминаний, живущим в этом помещении, подтверждающим что они – действительно были. Вместе.   Он собирался встретиться с Сасори.   Облапошить его блондинистого шизоида-дружка и всю их систему проверки бизнеса Изуне было проще, чем ударить двумя пальцами об асфальт – как только объект был выставлен на продажу, ловушка захлопнулась моментально. Мадара не собирался втягивать в это Сакуру – это их поле боя, на котором она по несчастной случайности стала разменной монетой.    Мадара хотел выкупить мастерскую не для того, чтобы иметь очередной рычаг давления, а для того, чтобы оставить ей выход. Чтобы у неё было хотя бы одно место, которое не контролирует никто. Ни он. Ни Сасори. Ни чужие слухи, ни чьи-то планы.   Он понимал, как жалко это звучит. Но у него не осталось ничего лучше.   Телефон завибрировал. Мадара не посмотрел на экран сразу, тело реагировало медленнее, чем раньше — будто усталость добиралась даже до нервов. Мельком взглянув на  сухое, почти деловое сообщение, Мадара медленно поднял глаза на дверь. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, потом разжались.   Одна.   Это удивило его сильнее, чем должно было. Не потому что он не мог представить Сакуру без Сасори — мог, ещё как. А потому что сам факт, что её отправили сюда одну, в день, когда всё и так трещало по швам, выглядел… странно.   И слишком удобно.   Сакура вошла и замерла у порога. На ней было светлое пальто, из-под которого выглядывала тонкая блузка — слишком лёгкая для этой погоды. Щёки слегка порозовели от холода, но взгляд был усталым. И затравленным. Такой бывает у цирковых слонов, которые знают, что у них нет ни шанса на спасение, а значит придется учавствовать в тщательно спланированном представлении.    И всё-таки она была здесь. В своей мастерской. Среди своих вещей.   Сакура смотрела на комнату так, будто видела её впервые. Дернулась в сторону, будто осознавая, кто на самом деле перед ней оказался, сделала шаг назад. А после, глубоко вздохнув и нахмурив брови, упрямо двинулась вперед. Храбрилась, поджимала губы, стойко держалась под его тяжелым взглядом, но длинные ресницы дрожали, выдавая крайнюю степень напряжения.    Мадара поднялся. Медленно. Сдержанно. Он чувствовал, как в груди шевельнулось что-то живое — злость, боль, тоска — но лицо осталось ровным. Намеренно сделав несколько шагов назад, он увеличил между ними дистанцию – свежи были еще в его памяти воспоминания о том, как Сакура задыхалась прямо у него на руках.   — Ты одна, — сказал он вместо приветствия.   Сакура вздрогнула. Потом подняла глаза на него. Открыла было рот, чтобы что-то ответить, но слова будто застряли в ее горле и она лишь снова отвела взгляд, качая головой.    — Я  думал, что буду говорить с Сасори, — спокойно ответил Мадара, выдерживая паузу ровно настолько, чтобы не звучать обвиняюще. — Он любит решать такие вещи сам. Без лишних свидетелей.   Сакура поджала губы. — Он задерживается. Покупатель торопится, — повторила она то, что ей явно сказали. — Я должна была приехать и… подписать.   «Должна». Слово прозвучало так, будто оно не принадлежит ей.   Мадара медленно оглядел её — как человек, пытающийся понять, не сломана ли у другого кость, пока тот стоит и делает вид, что всё нормально. Сакуре, казалось, сломали не просто кость – хребет, на котором держалось все ее естесство. Все в ней было искорежено, исковеркано, осквернено и обуглено – осталось только бесконечное, бездонное упрямство.    Что же, в нем Мадара еще мог с ней посоперничать.    — Почему ты продаёшь мастерскую? — спросил он наконец, когда удушливая тишина между ними уже была на грани паники.   — Потому что так будет проще, — произнесла она тихо. Едва ли верила самой себе.   Мадара усмехнулся — не весело, не зло. Устало. — Ты никогда не искала легких путей, Сакура.   Она резко подняла глаза. — А ты никогда не понимал, когда человеку нужно перестать держаться за прошлое.   Пауза между ними стала плотной. Он мог бы сказать многое. Мог бы сорваться на крик, пытаясь достучаться до ее наглухо запертого сердца. Мог бы просто скрутить ее и увезти – так далеко, что никто и никогда их не найдет. Единственное, чего он не мог – заставить ее остаться с ним по собственной воле.    А в ином не было и смысла.    — Я приехал сюда не за этим, — сказал он тихо. — Не за бумагами. Подписанные экземпляры уже отправлены почтой.   — Тогда зачем? – Сакура нахмурилась. Взгляд ее панически задрожал, подернулся пеленой, будто она суматошно пыталась найти пути для стратегического отступления.    Мадара обвел помещение взглядом теперь уже, действительно, в последний раз.   — Я хотел сохранить её, — произнёс он медленно, подбирая слова так, чтобы они звучали не как признание и не как просьба. — Чтобы это место осталось. Чтобы ты могла приходить сюда, когда… когда вокруг станет слишком тесно.   — Ты… хотел купить мою мастерскую, чтобы оставить её мне? — спросила она тихо, будто не верила.   — Да, — коротко ответил Мадара. — Но, похоже, я снова опоздал.   Сакура отступила на полшага, словно защищаясь. — Я не могу… — начала она и замолчала, сжимая губы. — Зачем ты это делаешь со мной?..   Сакура тихонько всхлипнула и плечи ее опустились. Жалобно задрожали губы, будто она вот-вот готова расплакаться, но глаза оставались сухими. Пустыми.    — Послушай, — произнёс он мягко, будто пытаясь успокоить маленького ребенка, — Я не знаю, что ты решила и что тебе сейчас говорят. Да мне, в целом, и все равно.    — Тогда что ты хочешь?   Мадара задержал взгляд на её лице. Будто запоминая каждую деталь – каждую маленькую родинку на ее лице, отпечатывая в памяти, словно посмертную маску.   — Я хочу, чтобы ты знала: если однажды тебе понадобится место, где никто не задаёт вопросов, — оно у тебя будет. Даже если ты сама от него откажешься. Даже если ты решишь, что не заслуживаешь его.   Мадара сделал паузу, чтобы дать ей время осознать сказанное. Дать ей шанс отдышаться, вернуть трезвость рассудка и снова налепить ледяную, то и дело сползающую, броню.   — И что бы ни случилось дальше… — голос стал ниже, тише, — я буду ждать.   Сакура смотрела на него долго. Слишком долго. Потом резко отвела взгляд, будто боясь, что если задержится ещё на секунду, то скажет что-то лишнее.   — Я… — начала она и снова замолчала.   Мадара не дал ей закончить. Ушел первым, не оборачиваясь. Дверь за ним так и не была закрыта.   

***

  Мадара не помнил, как вернулся в машину – перед глазами все плыло, тело ломило, скручивало суставы – так сильно ему хотелось развернуться и сломя голову кинуться обратно. К ней.    Он не помнил, сколько просидел вот так в темном и тихом салоне, – тупо уставившись невидящим взглядом в одну точку. Он смотрел на дверь мастерской и чувствовал, как внутри разверзлась гингантская трещина, до краев заполненная знакомой, почти уже домашней пустотой.   Секунды тянулись вязко. Мадара пытался считать их для разнообразия – но всегда сбивался после тридцатой. Казалось, хуже уже быть не могло.   Но к мастерской, наконец, подъехала знакомая машина. Он припарковался достаточно далеко, чтобы его в вечернем полумраке не заметили. Было бы лучше как можно скорее покинуть зону поражения, пока его самоконтроль окончательно не развалился на части – но Мадара не мог позволить себе оставить Сакуру одну. Не после того, как стал неслучайным свидетелем ее приступа.   Мадара не двигался. Он наблюдал, как Сакура выходит, как Сасори что-то говорит ей, как открывает дверь, как она садится. Всё выглядело слишком гладко. Слишком правильно. Как сцена, поставленная заранее.   И только когда машина Сасори тронулась и скрылась за углом, Мадара позволил себе выдохнуть и откинуть голову на сиденье.   Теперь он мог уехать. Завести двигатель одним движением руки, провернуть руль – простые действия, которые он выполнял каждый день, теперь вызывали в нем ступор. Куда теперь ему направляться?   От рожи младшего брата его тошнило,– слишком часто он видел его в компании. В семейном особняке всегда царила такая гнетущая атмосфера, что Мадара не мог гарантировать, что к утру он не вздернется на люстре, не выдержав родительского гостеприимства. Он пытался придумать, куда мог бы направиться, чтобы избавиться от накрывающего с головой чувства одиночества – но в голову совсем ничего не приходило.    Неужели его жизнь была настолько жалкой? Словно моряк, потерявшийся в открытом океане, не способный вернуться без света маяка, Мадара чувствовал, что потерял без Сакуры все ориентиры. Жизнь казалась ему пресной и не имеющей никакого значения.   Он опустил взгляд на телефон.   Высветившиеся дата и время заплясали перед глазами. Осознание вспышкой пронзило разум. Ему все еще было куда вернуться.   Мадара даже усмехнулся — коротко, без звука. Странно, как жизнь цепляется за привычки, когда внутри всё уже давно разрушено.   Он завел двигатель и машина плавно тронулась с места. Мелькали замыленной картинкой проносящиеся мимо дома, фонари слепили мягким умиротворяющим светом тусклых лапочек. Когда Мадара остановился перед знакомым домом и замер в неуверенности возле двери, не решаясь постучать, глухо застонало сердце. Может, его прогонят?    Впрочем, поделом. Он это заслуживал. Но все же заставил себя сделать шаг вперед – в этом доме раньше его всегда ждали.    Дверь открыла Конан, вытирая ладони об глупый передник в мелкий синий цветочек – роль домохозяйки ей совершенно не шла, но, кажется, ее совсем это не смущало.    – Чего застыл? – Конан улыбалась так, будто совсем не была удивлена,– Фу, ты весь мокрый. Проходи давай и раздевайся, иначе простынешь и зальешь нам весь паркет своими соплями.   Будто в подтверждение ее словам Мадара оглушительно чихнул. И расслабился, словно стягивая с плеч гигантскую ношу, которую тащил на своем горбу последние пару месяцев.   У Нагато было тепло.   В прихожей валялись чужие ботинки, в воздухе пахло попкорном и чем-то ещё — сладким, домашним. Смех уже доносился из гостиной, словно показывающий, что в мире всё ещё есть вещи, которые не зависят от его решений и ошибок.   — Ничего себе, наш великий и ужасный, — Нагато появился в дверях и, как всегда, улыбнулся широко, как будто в этом мире нет ничего непоправимого,– Давно не виделись.   Мадара коротко кивнул и протянул руку. Нагато вместо рукопожатия потянул его на себя, хлопая по плечу — слишком тепло для его привычной сдержанности.   — Сними пальто. И не спорь. Я не хочу, чтобы ты заболел и потом ныл. – Конан пихнул его в бок, подавая вешалку.   — Я не ною, — автоматически отозвался Мадара.   Конан изогнула бровь. — Конечно. Ты просто молча страдаешь так, что всем вокруг становится неловко.   Нагато попытался спрятать смех за тактичным кашлем. Откуда-то из гостиной донеслась привычная ругань.   И Мадара, сам того не ожидая, почувствовал, как напряжение внутри чуть ослабло. Совсем немного. Но достаточно, чтобы не хотелось сразу уйти.   Он прошёл в гостиную. Хидан что-то орал про «не французскую драму», Кисаме лениво комментировал выбор фильма, Нагато, сияя, пытался всех усадить.   — У нас второе пришествие Иисуса? —  Хидан, подозрительно прищурился, но коротко кивнул в приветствии, — За какие грехи пришел нас наказывать?   – Надеюсь, вы не попытаетесь меня распять. – Мадара бледно усмехнулся, почти падая в знакомое кресло.   – А могли бы, учитывая, как давно от тебя не было новостей. – заметил Кисаме, отпивая свою любимую вонючую камбучу из бутылки.   – Эй, бездельники,– от резкого крика все вздрогнули, вжав голову в плечи. Связываться с раздраженной Конан не хотелось бы никому,– Идите сюда, помогите. Я что тут, нанималась на вас горбатиться?   Как по команде все подорвались с места. Мадара тактично промолчал, не желая толпиться на маленькой кухне и попасть под горячую руку подруги,– к тому же уютное кресло никак не хотело отпускать его из своих объятий.    Схватив попавшийся под руку пульт, он бездумно начал щелкать каналы, совсем не концентрируясь на картинке.    В какой-то момент на экране началась реклама, и телевизор, как назло, выдал новостной блок.   Пресс-релиз. Логотип компании. Сцена. Камеры. Лицо Сасори. Лицо Сакуры.   Мадара даже не моргнул. Просто переключил канал дальше. Жаль, что в жизни так сделать было нельзя. Просто двигаться дальше одним нажатием кнопки.    — О, — протянул Хидан, появившийся в дверном проеме с гигантской корзиной попкорна. — А что, там что-то интересное было?   — Нет, — спокойно ответил Мадара.   Нагато, вошедший за ним, бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. Конан зашипела, подгоняя обвешанного бутылками пива Кисаме. Никто не обратил на его треснувшую на секунду маску, которая уже плотно приросла к лицу, внимания. И за это Мадара был им благодарен больше, чем мог бы признать вслух.   А когда погас свет и начался фильм, все, включая Мадару, будто позабыли о мире снаружи. Иногда они смеялись. Иногда спорили, кто прав. Иногда Конан ворчала на Хидана, когда тот чавкал, жуя попкорн. Нагато периодически уходил на кухню «проверить чайник», хотя все знали, что он просто не умеет сидеть спокойно.   Мадара сидел среди них и чувствовал странное, почти забытое тепло — что-то едва уловимо похожее на облегчение. Чувство, которому казалось он уже забыл название.   Он был рад быть здесь.   И, возможно, именно это было самым страшным — понимать, что даже на дне опустошения человек всё ещё способен ценить простые вещи.   Когда фильм закончился, а они столпились на кухне, обсуждая финал, Мадара посмотрел на телефон ещё раз.   Дата всё та же. Киновечер состоялся. Мир не рухнул.   Но где-то в другом конце города Сакура сейчас, вероятно, сидела рядом с человеком, который называл контроль заботой. Мадара сжал телефон сильнее, чем нужно, и медленно выдохнул.   Он подождёт. Как и сказал. И когда придёт время — он тоже сделает свой ход.