Моника постоянно чешет языком

Моника постоянно чешет языком. И все, что она говорит, – полная дичь. Боюсь, мой брат снова думает членом. Мне хочется придушить ее, потому что она вот-вот выйдет за него, сломает ему жизнь и заберет его наследство. Я обещала маме, что буду заботиться о нем. Когда ее хоронили, ему было семнадцать; когда ему было пятнадцать, похоронили папу. Так что, пока он не окончил учебу, его опекуном была я. Я возила его в колледж и обратно, учила его готовить макароны с сыром. Я пыталась научить его разбираться в женщинах и надеялась, что с таким огромным мозгом, как у него, можно учуять шлюху-золотоискательницу за световой год от себя. Разумеется, его мозг и вполовину не такой огромный, как он себе думает. Нет, я, конечно, люблю его, и да, он умный парень, но, увы, «умный» это всего лишь «ученый». Жениться на этой девчонке – самый тупой поступок в его жизни. Одно дело, если бы она пыталась маскироваться, если бы она была милой и умненькой или просто хорошей домашней девочкой. В конце концов, даже умных людей можно обмануть. Но эта девка – просто катастрофа какая-то! А еще она постоянно чешет языком, так что в любой момент можно получить целую кучу подтверждений моим словам. Только всем остальным плевать. Грань, по которой я хожу, истончается и перестает выдерживать мой вес. Чего хотела бы моя мать? Чтобы я позаботилась о Скотте, рассказав ему, что его невеста – набитая дура? Или чтобы я поддерживала брата даже в самых глупых его ошибках? Я приглашаю их обоих поужинать со мной, сидя на моей тоненькой мысленной грани. Мы втроем едим салат и пытаемся не рухнуть в пропасть. – Мне нельзя соус с сахаром, я диабетик, – говорит она, прихлебывая из стакана колу. – У меня сильная аллергия на грибы, – сообщает она, поедая мой домашний суп. Там грибы, но она об этом не знает. – Я немедленно умру, если съем хотя бы один грибок. «Правда что ли? Круто. Давай тогда немедленно умирай. Всем нам будет легче». Закончите предложение: Моника как-то раз видела... (а) Мэрилина Мэнсона; (б) Эминема; (в) Джонни Деппа; (г) всех, о ком при ней заговорят; (д) все вышеперечисленное. – Да, а потом мы пошли тусить в местный клуб. Было круто! – рассказывает она. В общем, похоже, мой брат не в курсе, что он трахает девчонку с психикой десятилетки. Никто не сказал ему, что он, оказывается, мозговой педофил. Что же с ней случилось, что она стала такой извращенно тупой? Она настолько извращенно тупая, что думает, что я поверю в этот бред. – Вот как ее не любить, а? – спрашивает меня Скотт. – Если ты ее любишь, то я, наверно, тоже. Он странно смотрит на меня – то ли смеясь, то ли растерянно, – а из ванной выходит Моника: – Классная картина у тебя в ванной, Сэди. Знаешь, я как-то раз видела Кита Харинга. Я сопоставляю даты. Кит Харинг умер, когда ей было восемь. – Правда? А где? – спрашиваю я. – Я работала в Нью-Йорке... ну, знаешь, моделью. Ну и он зашел на съемки. Скотт поднимает голову: – Ты работала моделью в Нью-Йорке? Я так и вижу, как его член улыбается. Ему нравится, что Скотт трахает нью-йоркскую модель. – Угу. Надо же было как-то заработать себе на колледж. – Говоришь, Кит Харинг пришел к тебе на съемки? – переспрашиваю я. – В каком это было году? – В девяносто четвертом. – Тебе было тринадцать? – Ага. Мне даже с моей интеллектуальной колокольни видно, как она мысленно загибает пальцы. – Кит Харинг умер в девяностом, – сообщаю я. – Разве? Скотт наклоняется к ней и ласково гладит ее по руке. Он помолвлен с клинической дурой. Он женится на ходячем раке разума. – Получается, ты работала моделью в Нью-Йорке в восемь? Ого. Наверно, классное было время. – Ага. Классное. Выберите один или несколько вариантов ответа. Моника за двадцать четыре года на этой бренной Земле успела: (а) поработать супермоделью в Нью-Йорке; (б) пожить в гетто, употребляя все известные человечеству наркотики и приторговывая ими; (в) потусить с каждым, о ком при ней заговорят; (г) получить две университетских степени и поработать более чем по десяти разным профессиям; (д) вытрахать и высосать из моего брата все мозги, потому что только полный кретин мог сделать ей предложение; (е) все вышеперечисленное. Мы с ней стоим в коридоре, вдвоем. Она доверительно сообщает мне: – Однажды я потрахалась с басистом «Soundgarden», а потом он позвал меня с ними в тур. *** Она идет к алтарю. Сквозь свадебное платье видно контуры пирсинга в ее сосках. Я стою в церкви и молюсь, чтобы моя мама не смотрела с небес на этот ужас. Все как в тумане. Я представляю, как встаю на ноги. Я слышу свой голос: «Она недостаточно хороша для моего брата!» На меня пялятся все их друзья-киберфрики, наводняющие церковь. Я моргаю – теперь со мной говорит моя мать. Она сидит за церковным роялем. «Пусть девчонка сама споткнется, Сэди, – говорит она. – Дай ей только веревки с запасом». Выйдя из церкви, я с такой силой швыряю в нее горсть птичьих зерен, что на ее предплечье взбухают рубцы. Вторую горсть я кидаю ей в лицо. Зернышко попадает ей в глаз. Она останавливается посреди лестницы и пытается его вынуть. Мой брат озирается по сторонам, а я прячусь за толпой гомонящих отбросов общества и крадусь к своей машине. На свадебном банкете мать Моники стоит в трех шагах от бара и жует крекер со шпинатом и сыром фета. На ней элегантное пурпурное платье, гармонирующее с воздушными шариками, колышущимися над каждым столом. До этого мы с ней виделись только раз, на смотринах; тогда мы с ней успели обсудить некоторые подробности смерти моих родителей, а потом у нее появились срочные дела. – Должно быть, вам было непросто справляться со столькими болезнями, – начинаю я, хотя прекрасно понимаю, что сейчас не то время и место, чтобы начинать расследование. – Простите, я не понимаю, о чем вы. – Ну, знаете, диабет, аллергия и все такое. – У Моники нет диабета. – А, наверно, я что-то спутала, – оправдываюсь я. – Она росла здоровой девочкой. – Да уж наверно, иначе как бы она в столь юном возрасте работала моделью в Нью-Йорке. – О чем вы? – Ну, знаете, модельный бизнес. В Нью-Йорке. – Прошу прощения, я пойду налью себе еще. Я встаю из-за главного стола; остальные гости стучат вилками по бокалам, настаивая, чтобы Скотт и Моника поцеловались. Я дожидаюсь, пока закончится особенно неуместный и длинный поцелуй взасос и начинаю свою импровизированную речь. Я выпила три горячих бренди. – Поскольку наши родители не смогли присутствовать, – начинаю я, – я хотела бы в этот знаменательный день сказать несколько слов. Скотт с самого детства таскал у меня журналы, чтобы посмотреть на моделей. – Кто-то из гостей хихикает. – Не представляете, как потрясающе, что он встретил Монику – самую настоящую модель, – и они полюбили друг друга. Это просто мечта. Наверняка наши родители сейчас смотрят с небес и гордятся такой роскошной невесткой. – Я изображаю рукой, что поднимаю бокал, и вся комната чокается и пьет. Родственники невесты выглядят растерянно. Я смотрю на Скотта. Он все еще не понимает, что женился на лгунье. *** Через шесть месяцев мы ужинаем у меня. Я незаметно приправила грибами каждое блюдо. Она по-прежнему не торопится умирать. Похоже, Скотт начинает что-то подозревать. На той неделе он позвонил мне и рассказал, что она не хочет показывать ему обложки журналов, для которых позировала. Говорит, что слишком стесняется. Говорит, что сожгла их все на последнем курсе колледжа, когда с ней приключился припадок ужасной скромности. Он сказал, что поищет эти номера в библиотеке, и, по-моему, это значит, что он начинает сомневаться. Поэтому за ужином я расспрашиваю ее о золотых деньках в «большом яблоке». Выберите один или несколько вариантов ответа. Моника никогда и не говорила, что работала моделью. На самом деле она говорила, что: (а) однажды в школе делала проект про модельный бизнес; (б) когда выбирала профессию, подумала, что, наверно, неплохо бы стать фотографом; (в) да, она думала об этом, но решила, что это не ее; (г) «они» звонили ей и просили посниматься, но мама заставила ее отказаться; (д) все вышеперечисленное. Она решает сменить тему: – Сэди, твоему дому бы очень пошли на пользу услуги дизайнера интерьера. Ты же помнишь, у меня есть диплом по этой части. Ну, то есть, конечно, никто не озаботился выслать мне саму бумажку, но я сдала кучу зачетов. Я разработала дизайн лобби «Марриотта» в Нью-Йорке и еще кучу крутых мест. Я пропускаю мимо ушей ее предложение переделать мой дом и перехожу к десерту. Когда она съедает половину шоколадно-грибного торта, я спрашиваю, как ей удается следить за уровнем сахара, диабет же, все дела. – У меня пятый тип. – Чего? – У нее пятый тип, – начинает раздражаться Скотт. – О, вот как. Никогда не слышала, что такое тоже бывает. И что это значит? – Это значит, что я могу есть сколько угодно сахара, главное – не толстеть. «О боже, какой же кретин мой братец...» Еще шесть месяцев спустя я получаю приглашение на годовщину их свадьбы, но решаю не отвечать. Пошла она. Она украла моего единственного оставшегося родственника и сделала из него своего соучастника. Теперь он такая же подделка, как она. Две недели назад он позвонил мне вне себя от ярости: – Зачем ты сказала Монике, что она ничего не смыслит в дизайне? – Я никогда ей такого не говорила. Я вообще несколько месяцев с ней не разговаривала. – Она говорит, что ты ей звонила. – Я ей не звонила. – В общем, будь с ней немного повежливей. – Я не была с ней невежлива. – А она сказала, что была. – Не было такого. Я вообще с ней не общалась с тех пор, как вы приходили ко мне ужинать. – Ты хочешь сказать, что она обманывает? – Так она же всегда обманывает? – Чего?! – Такое ощущение, как будто Скотт разом опустил пятьдесят стальных звуконепроницаемых дверей. Либо у него стадия отрицания, либо он самый тупой болван на нашей планете. – Ничего, забудь. Закончите предложение. Моника сказала моему брату, что... (а) она отказалась от трех крупных заказов, чтобы помочь мне оформить мой дом; (б) она послала мне смету и счет за консультацию, а я отказываюсь платить; (в) мой злостный отказ платить так ее расстроил, что теперь ей нужно ходить на массаж дважды в неделю, пятьдесят долларов сеанс; (г) из-за меня у нее сильнейший стресс, и поэтому она не может зачать; (д) все вышеперечисленное. Я испекла малиново-грибной торт и пирог с грибами и орехом пекан. Я засушила и перемолола полфунта этой дряни, положила ее в черную баночку от пленки «Kodak» и повсюду ношу в сумке, чтобы посыпать ей любой кулинарный шедевр, который только попадется мне под руку, потому что теперь это мой единственный способ борьбы с Моникой. Я делаю вид, что пытаюсь ее отравить, – так у меня есть хоть иллюзия, что я что-то предпринимаю. Я подхожу к ее сестре Дарле, чье лицо покрыто шрамами от угрей. Мы с ней чуть-чуть поболтали на свадьбе, и теперь она единственный человек в комнате, кто не делает вид, что меня нет. – Вот уже год... – начинаю я. – Ага. – Время летит. – Ага. Я щурюсь, пытаясь вспомнить, о чем мы беседовали год назад. – Вы же психолог, да? – Ага, – отвечает она. – Какова ирония, а? – Извините, я не понимаю. – Ну, знаете, я мозгоправ, а у моей сестры куча тараканов в мозгах. Кажется, у меня отвисла челюсть. Я закрываю ее правой рукой. – Куча тараканов? – переспрашиваю я, секунду жду, что она объяснит, что имеет в виду, и продолжаю: – Это вы про ее рассказы? – Это еще мягко сказано. – Она с хлюпаньем отпивает диетический «севен-ап» и шлепает губами. Я киваю и предлагаю ей кусок торта. – Это началось, как только она научилась говорить. Она была самой младшей. Ей всегда не хватало внимания, – говорит она, набив рот слишком большой порцией малины. – Каждый год-два меняла школу, как только все понимали, что она за человек. Никогда ни с кем не дружила дольше пары месяцев. Если честно, не понимаю, как твой брат так надолго застрял. – Ага. Я вот тоже не понимаю. – Внезапно мне становится жаль Монику. И в своей жалости я даже начинаю понимать, почему Скотт все еще тянет эту лямку, но продолжаю допрос, потому что Дарла, кажется, единственный человек, кто готов рассказать мне правду. – Скотт сказал, что свадьба придала ей уверенности в себе и помогает ей быть чистой. – Чистой? – фыркает Дарла и шлепает себя по бедру. – О боги! Это же про меня! Наркоман у нас в семье я. Моника не тронет наркоту, даже если та прыгнет ей в рот! О боги, эта девчонка сведет меня с ума. Не представляю, зачем, но она почему-то всю жизнь хотела быть как я. Смотрите, смотрите! – Она протягивает ко мне руки, рисуясь. – Кто в здравом уме захочет быть этим жирным ужасом? Тут я кивнуть уже не могу, но понимаю, о чем она, и кладу на черную пластиковую тарелку еще кусок торта. – Она постоянно рассказывает всем, что она психолог. Однажды я недолго изучала дизайн, и она стала всем говорить, что она дизайнер интерьеров. Она даже говорит, что она диабетик, только не жирный, как я. – У нее нет диабета? – Не знаю, зачем я спрашиваю. И так давно понятно, что нет. – Конечно, нет. Еще у нее никогда не было алкоголизма, аллергии на яйца, майонез, грибы и орехи. Зато у меня все это есть. Я пялюсь на нее во все глаза, и до меня потихоньку доходит смысл ее слов: – У вас аллергия на грибы? Она жует кусок торта и запивает еще глотком диетического «севен-апа»: – Ага. И, если что, я не верю ни едином ее слову о вас. – А... – теряюсь я. – А насколько сильная у вас аллергия на грибы? Она смотрит на другой конец комнаты, куда как раз зашли три утыканных пирсингом стремных гота, и не видит моего каменно-серьезного лица. – Ну, в последний раз, когда мне попались грибы, через час я угодила в больницу с анафилактическим шоком, а что? Не успеваю я ответить, как с кухни раздается вопль Моники: – Грибы? Грибы?! Тетя Кейт! У меня же аллергия на грибы! Мимо меня проносится Скотт, хватает с подставки телефон и вызывает «911». Моника уже плачет: – Я могла умере-е-е-еть!!! Дарла закатывает глаза: – Ну вот, опять... Фары «скорой» собирают на улице их маленького городка огромную толпу. Моника лежит на носилках, плачет и вопит: – Скотт! СКОТТ! Где ты, Скотт? Он тут как тут, склонился ко мне. Я рассказываю ему тайну, которую хранила год. Я отдаю ему баночку с молотыми грибами. Я объясняю ему, что его жена – изолгавшаяся амеба. Что я ее ненавижу. Что я с первого дня знакомства знала, что она просто тупая охотница за кошельками. Я говорю, что нам надо затащить в «скорую» Дарлу, потому что у нее-то действительно аллергия на грибы и она может в любой момент откинуть копыта. Скотт секунду смотрит на свои ботинки, а потом поднимает свои глаза под очками в роговой оправе на меня. Он знает. А теперь он знает, что я тоже знаю. В гостиной тетя Кейт рыдает от собственной глупости. Она правда думает, что ее куриные волованы с капелькой грибного соуса сегодня убьет ее племянницу. Дарла стоит на коленях перед диваном и пытается ее успокоить, когда Скотт что-то шепчет ей на ухо. – Плавали, знаем, Скотт. Ты ее муж, ты и разбирайся, – говорит она. – Да, но ты ее сестра и все знаешь о ее, хм, истории болезни, – говорит он сквозь зубы, наконец сдаваясь на волю ярости. Дарла упирает пухлую руку в бедро: – Тут все просто. С ней все в полном порядке, вот и вся история болезни. К моему облегчению, Скотт кивает: – Да, но ты же психолог! Дарла только понимающе вздыхает, качает головой и начинает вставать на ноги. Потом она удивленно поднимает бровь. Кашляет. И еще раз. И еще. Потом начинает хрипеть. Потом вдруг падает и начинает биться в конвульсиях прямо у ног тети Кейт. – О боже! Я убила их обеих! – визжит та. Закончите предложение. Не успели высохнуть чернила на свидетельстве о разводе, как Моника... (а) наняла адвоката из телешоу, чтобы стребовать с меня деньги за несуществующую перепланировку моего дома; (б) сказала Скотту, что никогда его не любила и у него всегда воняет изо рта; (в) залетела от солиста «Alice in Chains»; (г) начала встречаться с парнем с пирсингом в языке, который работает в зоомагазине; (д) все вышеперечисленное. Выберите один или несколько вариантов ответа. Из этого года я извлекла много уроков, но самым важным был один: (а) Скотт в состоянии сам о себе позаботиться; (б) подсыпать в пищу аллергены – не лучший способ самообмана; (в) в общем-то, все мы идем по жизни одни; (г) мне нужно развлекать себя как-то иначе; (д) все вышеперечисленное.