Моника постоянно чешет языком

Я что, кому-то навредила? Денег у них побольше, чем у Господа Бога, я же забираю только грязь: корни, листья да землю, и все. Не лезу к ним в верхний ящик за бриллиантами, не угоняю «Ягуар». Ни разу не похищала ничьих собак, дочерей или тещ. Все просто: мне просто хочется, чтобы в жизни было побольше прекрасного. Калеб возит меня в своем «форде-пикапе». Ставит свои кассеты Вилли Нельсона и фальшиво подпевает. Машину он ведет медленно, наполовину залезая на обочину — как будто разносчик Merchandiser, ну, той газетенки с рекламой дешевых товаров, — чтобы мне было удобно по пути высматривать добычу. Если я говорю ему тормозить, он тормозит, я выскакиваю с лопаткой наперевес и выкапываю, что захочу. Все просто. Мама так же добывала грибы и грецкие орехи. Выгоняла нас из прицепа и говорила набрать сколько сможем. И разрешения не спрашивала. А на прошлой неделе пришел коп — выглядел лет на двенадцать — и сказал, что теперь надо спрашивать. По мне так это все равно что спрашивать разрешения, чтобы в городскую урну мусор выбросить. Спрашивать разрешения чихнуть. Растения заполоняют сад. Их надо прореживать. Я только пользу приношу. Все было нормально, пока меня не засекла та латиноамериканка. Могла бы чем-то полезным заняться, а не смотреть, как я выкапываю папоротники у ее соседей. — Эй! — Я обернулась, подняла взгляд к вершине холма. — Чем это вы заняты? Я села обратно в машину, и Калеб сорвался с места, как в «Придурках из Хаззарда». Но она, видимо, запомнила номер машины, и вечером в дом Калеба явился светловолосый коп-тинейджер. Я сидела на корточках и поливала свои новые папоротники, а рядом росли три новых сорта позднецветущих лилий, которые я раздобыла в западном пригороде. Рядом с ними я посеяла целую горсть загадочных луковиц, плоских, как кнопки, но слишком мелких для гладиолусов: нашла их в земле, пока раскапывала маленький японский клен. Калебу не по душе, когда я берусь за деревья. Ему кажется, что я перегибаю. «Деревья хороших денег стоят», — говорит он. Я не спорю, но минеты тоже хороших денег стоят, это же не значит, что мужики их достойны. — Мэм, мои полномочия против вас бессильны, — наконец сказал коп, когда я дала ему банку газировки, потрепала его по стриженным боксом волосам и пожаловалась, что пособие по инвалидности уже не то, что раньше. — Но я могу как служитель правопорядка попросить вас перестать воровать растения. Он перевел взгляд на мой садик и снова на меня. Потом глянул в коридор, заваленный хламом Калеба, и на самого Калеба, который по пояс влез в старый телевизор, вооружившись отверткой и фонариком. Он дня четыре не переодевал рубашку, а штаны вообще теперь натягивал, только когда мы выбирались из дома. — Хорошего дня, — произнес коп, приподняв шляпу, сел в полицейскую машину и укатил. Наверно, проникся. Это мои детки. Они любят меня, а я их. И я их заслужила, потому что в войну Господь забрал обоих моих мальчиков. Заслужила, потому что Господь забрал моего первого мужа — его унес рак — и отца — инфаркт. Заслужила потому, что у меня ничего больше не осталось. Ни сантиметра земли. Ни травинки. Ни зернышка пищи. Только жилище Калеба. А он разрешает мне тут все прибирать и засаживать, хотя мы уже года два как развелись. *** По правде, я не выгнал бы ее, даже если бы захотел. Я еле способен прокормить сам себя, а кто-то должен заботиться и о кошках с собаками. И развелся я с ней только потому, что она с меня с этим не слезала. Говорила, так для меня лучше, но, кажется, она сама не знает, что это значит. Для кого как лучше. Как будто кому-то лучше от того, что его сад разорила чокнутая баба. Я знал, что ей некуда больше идти, и был готов, что сколько-то она еще поживет со мной. Теперь она говорит, что у нее есть человеческие права — например, право тут жить. Брехня, конечно, но я ее не гоню. Она всех нас кормит и засаживает мой сад выкопанными с чужих участков растениями. Смотрится, кстати, реально красиво. Я рад, что Господь дал ей хотя бы это, потому что за двадцать лет нашего знакомства я понял, что ни на что другое она особо не годна. Когда приходил коп насчет папоротников, я окончательно понял, что она чокнулась. Она отрицала все до последнего слова. Сказала, знать не знает никаких таких папоротников — сидя на корточках у этих самых папоротников и вцепившись в них обеими руками. Потом она на цыпочках прокралась к главному входу, где он стоял, — как будто он ее не видел. До этого я, думаю, считал, что она просто чудит. Моя мама тоже иногда чудила. Раза четыре в год включала Джонни Кэша, и плясала, и нас с братом заставляла плясать, и громко пела, и пила бурбон. Я думал, с Лоис примерно то же самое. Она пила всякие странные смеси и спрашивала: «Видишь меня?» Я говорил, что нет, и притворялся, что правда не вижу. Вообще, если так вспомнить, она раза по три в неделю об этом спрашивала. Так-то она побольше чудит, чем моя мама. И кто вообще в здравом уме станет верить, что правда невидим? Она называет это охотой и собирательством. Мол, как в старые времена. Говорит, я все равно что пещерный человек и должен хорошо ее понимать. Говорит, это не наказуемо, потому что никто ничего не видел. Говорит, это не кража, потому что в этих людей столько еды все равно не влезет. Говорит, у них всего и так слишком много. Их тыкву-спагетти и ягоды все равно съедят птицы. Их редиску, если ее не заберет Лоис, сожрут кролики. Морковь и салат тоже. Кукурузные початки сгниют. Помидоры прокиснут. Горох рассыплется в крахмал. Она быстро отпивает два глотка газировки и считает, что теперь она непревзойденная незримая воровка, а на самом деле она просто безумица с лишним весом, средь бела дня шарящаяся по чужим садам. Моя Лоис, свихнувшись от горя утраты, изобрела собственное зелье невидимости и верит, что оно действует. Но чего я вообще удивляюсь? Когда мы только поженились, она верила, что конфеты «тик-так» помогут ей в сорок шесть лет снова забеременеть, хотя прекрасно знала, что я десять лет как сделал вазэктомию. *** Я разгребаю горы Калебова хлама. Лоис снаружи вовсю устраивает спектакль молодой паре, пришедшей осмотреть дом. Муж задает много вопросов. Жена сует голову в комнату за комнатой, наверняка задерживая дыхание, чтобы не нюхать кошачью мочу, и пытаясь представить себе, как дом будет выглядеть без этих вездесущих завалов. Калеб был тем еще хомяком. И это еще мягко сказано. Но охренеть, каким он был гением. Он не просто копил хлам, он знал, что у него есть, где лежит, почем куплено и сколько стоит сейчас. Галька, драгоценные камни, хрусталь и бриллианты; инструменты, картины, антиквариат... Калеб был из тех, кому быстро все надоедает. В нашем детстве он тоже таким был. Всегда на что-то залипал. Построил этот дом и садился на крылечке, сворачивал здоровенный косяк и открывал одну книгу, другую, третью, пока не узнавал о чем-нибудь все что можно. Неделю читал про кактусы. Построил теплицу с подогревом. Посадил там кактусы. Потом ему надоело. Он начал читать про копчение мяса. Построил коптильню. Купил мяса, накоптил. Ему снова надоело. Что угодно назовите, он это уже попробовал: разводил морских рыб, аквариумных и цихлид, морских коньков и морских черепах, выращивал кораллы. Заводил птиц, змей и игуан. Строил свою ферму. Занимался компьютерами и видеокамерами, двигателями маленькими и большими, циркулярными пилами и даже тракторами. А год назад Лоис запретила нам вытаскивать Калеба на пау-вау. Мол, он слишком болен. Хрена с два. Ее просто бесило, что он может развлекаться, даже болея раком. Как-то он сказал мне, что она ни разу — ни разу за все семнадцать лет брака — ему не сосала. Никакого с ней житья. --- Вчера мы разбирали вещи, и она попыталась запретить мне курить косяки на крыльце. Я предложила ей вызвать копов. Никого она не вызвала. Она сама обдолбана не меньше меня, небось даже позвонить не смогла бы. И вообще, мне почти шестьдесят. Кем это она командовать собралась? Прежде чем мы нашли Калеба, его тело пролежало в доме два дня. Лоис гостила у единственной сестры, которая с ней еще разговаривала, — у той, которая в Джерси живет. Кошки разодрали ему лицо, пытаясь разбудить его, чтобы он их накормил. Одна даже обглодала ему указательный палец. Здесь нельзя находиться не обдолбанной. Я по крайней мере натуральный продукт употребляю. Ее синтетическая аптечная дрянь вообще не помогает, она только каждые двадцать минут забивается в кузов «субару» и ревет в три ручья, обалдеть можно. *** Когда позвонил Брайан, я сразу поняла, что он настроен серьезно, слишком взволнованно звучал его голос. — Мы нашли вам дом. Проверь почту и перезвони. Пока компьютер тужился выплюнуть изображение и размеры комнат, я старалась особо ни на что не надеяться. Мы искали себе дом два года. Перенасыщенный рынок, завышенные цены... Но даже когда мы находили что-то приличное, Брайан ни разу не говорил так радостно. В общем, я позвонила Регу. — Когда ты освободишься? Поехали смотреть дом. Если успеем сегодня, может, еще успеем предложить условия, и, может, у нас еще будут шансы. — Дом настолько хорош? Почему тогда так дешево? — Хозяин помер. Ну и типа бывшей жене надо продать все побыстрее. --- Дом прекрасен, понимаю я в первую минуту, как вижу его с дороги. Как только замечаю на участке два хипповских фольксвагена. Как только смотрю на потрясающий, захватывающий дух ландшафт на склоне горы. Рег как загипнотизированный оборачивается ко мне: — Сколько, говоришь, стоит? — Сто восемьдесят девять. Четыре акра. — Японские клены, редкий сорт кизила, бобовник, вишни, сливы и, кажется, даже абрикос. Сквозь молодую, ярко-зеленую весеннюю траву проклевывается невероятное количество луковиц цветов, никогда столько не видела. Выложенные вдоль крутого склона камни укутаны молодой лозой, которая тянется к решетке на стене дома, образуя естественный навес над дорожкой к крыльцу. Дом, конечно, требует хорошего ремонта (отошли, кажется, все желоба), но один только сад тянет тысяч на тридцать. — Боже, Рег, как тут здорово! — говорю я, и трех шагов не пройдя по дому, воняющему как огромный мусорный контейнер. Мы задерживаем дыхание и ступаем в лабиринт завалов, заглядываем в комнаты. Это дом нашей мечты. В стиле современного модерна, с большим участком, вокруг сплошные леса, а рядом течет прекрасная речка. Рег уже увидел все, что хотел. Теперь ему не терпится поговорить с владелицей и узнать, что же ее гложет. «Вперед», — говорю я и решаю еще тут прогуляться. Владелица сидит на участке у въезда, откинувшись на кузов своей белой «субару» как на шезлонг, шумно дышит, постанывая и прикладываясь к бутылке газировки. На месте агента по продаже недвижимости я бы ее заперла где-нибудь подальше отсюда. Дом и так-то непросто продать. Он на три четверти забит хламом, а полы так загажены животными, что их придется перестилать. На задах участка громоздится до самого леса склад вещей какого-то безумца. Комнаты второго этажа никогда не знали гипсокартона и штукатурки. Список дел кажется бесконечным. А тут перед домом сидит женщина с плаката «Мне срочно нужны деньги», потеет и то и дело принимается рыдать; этим она цену дома точно не поднимет. Сквозь открытое окно второго этажа мне слышно их разговор. Прихлебывая газировку, она рассказывает историю собственной жизни. Они были в разводе. Хозяин оставил ей кучу хлопот. На деньги от продажи дома надо оплатить просроченные счета за лечение рака. Он умер четыре месяца назад. Коллекторы начинают терять терпение. Рег выражает сочувствие. Словами похлопывает ее по колену. Он так здорово это умеет! Я обхожу дом по периметру. Вот триммер с тонкой, как бумага, полуизмочаленной струной. Вот стопка черепицы. Кирпичи. Треснутые ведра с застывшим раствором. — Привет. Я вздрагиваю от неожиданности и поднимаю взгляд. — Добрый день. — Я Кексик, — представляется гостья. И добавляет: — Подруга детства. — Вот как. Я Лиз, — и протягиваю руку через растресканные, гниющие перила. Она притопывает туфлей «биркенсток» в такт Credence, играющим из стоящего рядом магнитофончика, и с улыбкой пожимает мне руку. — Его счета за телефон 1978 года. Он тогда в Огайо жил. — У нее на коленях забитая бумагами коробка. За стулом — еще башня таких коробок. Сзади маленькая теплица с кактусами, изнутри я ее не заметила. Пол тоже весь в кошачьем помете. Ее черная вареная юбка с бахромой достает до крыльца, и сквозь нее виднеется силуэт одного колена. — Атмосферное местечко, а? — Ага. Вы не знаете, где граница участка? Она показывает на дальний берег узкой расщелины. Четыре акра леса — кажется, это много. Кексик перекидывает гриву волос до пояса через плечо: — Нравится? — Очень! Так бы сразу и купила. — Я опускаю взгляд, вздыхаю: — Но как только мы находим дом по средствам, цену перебивают инвесторы. — Правда? — Ага. Два года уже ищем. И ставим честную цену, между прочим. — Вот засранцы эти богачи! — Ага. Я иду дальше обходить дом. Когда дохожу до «субару», на ней никто не сидит, а Рег беседует с бывшей женой владельца внутри. Я заглядываю в окошко гаража. Он тоже на сто десять процентов забит хламом. С другой стороны дома ко мне шагает Кексик. В одной руке у нее дымится зажженная охапка сухого шалфея, а в другой, кажется, косяк. — У меня обеденный перерыв, — говорит она и подходит к обклеенному наклейками фургону. (Значит, один из «фольксвагенов» уедет с ней, а я уже приготовилась их вывозить.) Достает из салона пачку ванильного вафельного печенья и бутылку воды. Задевает висящий на зеркале заднего вида ловец снов, наклоняется снова его повесить, и я понимаю, что она без нижнего белья. А Кексик-то хиппи до мозга костей. Прямо из 1967 года. — Хочешь курнуть? — Ага. — Таких странных просмотров дома у меня еще не было. — Вы ее сестра, да? — Черта с два, подруга! Мы с Калебом вместе росли в Индиане. А с ней я никогда не ладила. Даже когда они только поженились. Просто приехала помочь, потому что он бы этого хотел. — Она берет косяк, запихивает в рот, размазывает слюну по бумаге и поджигает. — Она ни хрена уже сама не справится. — Он, кажется, был тем еще фруктом, — замечаю я. — В смысле много всякого и про всякое знал. Она кивает, держа во рту дым. Передает косяк мне. — Он был сраный гений. Я тоже вдыхаю дым и киваю. С минуту мы просто передаем друг другу косяк, ничего не говоря. Потом рядом с домом тормозит фургон. Останавливается. Сворачивает к участку. На фургоне написано: «DeForillo Constructions». Кексик грозно воздевает руку с охапкой шалфея, глядя, как фургон паркуется и оттуда выходит водитель. Она вручает мне косяк и направляется к нему: — Где ваш агент? — Я... — Инвесторам мы дом не продадим. — Я... — Уже продано, вали. — Она не дает ему пройти. Водитель склоняет голову набок, хмыкает, садится обратно в фургон и уезжает. Агент, до того трепавшаяся по телефону в машине, косо смотрит на Кексик и грозит ей пальцем. — Что поделать, — отвечает Кексик и возвращается к своему фургону. Я отдаю ей косяк. — Не могу обещать, что мы выставим роскошную цену, — оправдываюсь я. — Дом нуждается в ремонте. У нас не так уж много денег. — Она на все согласится. И вообще она чокнутая, ты заметила? Я как раз набрала в рот дыма, но смех прорывается через нос. — О да, заметила. — Видишь, сколько цветов и деревьев? — Она обводит взглядом участок. — Угу. — Она их украла. Прямо с чужих участков. Я разглядываю целый акр растений, искусно высаженных среди камней и старых деревьев за дорожкой. И только теперь замечаю, что по всему лесу тоже пробиваются темно-зеленые побеги. Да тут одних только луковиц тысяч на двадцать. — Украла? — Ага. Все до единого. — Ого. — Не верю. Участок выглядит слишком гармонично, чтобы все это было откуда-то понадергано. Да он идеален. Похож на сады из фильмов про Европу. — Калеб как-то говорил, она верит, что, если напьется газировки, станет невидимкой. — Хм, — выдавливаю я. Я слишком накурилась, чтобы до меня дошел смысл последнего слова. Это точно самый странный просмотр дома в моей жизни. --- Рег говорит что-то о том, что надо перестилать полы. Я слышу, как бывшая жена владельца закуривает безымянную ментоловую сигарету из пачки, лежавшей на земле у входа. Я слышу ее голос: — Мне бы все это выбросить до заселения. Мы уже месяц этим занимаемся. — Она обводит дом рукой, будто говоря: «Вот, посмотрите, какой бардак он на меня оставил». — Лоис, мы готовы пойти вам навстречу, как только можем, — говорит Рег. — Если хотите, пропишем в договоре, что вы получите деньги заранее, а потом у вас будет еще месяц-два, чтобы все вычистить. — Такой он, мой Рег. Обходительный. Дальше он предложит помощь. Пригласит ее на обед. Если придется, даже лично закупит ей годовой запас филе-миньон. Мы с Кексиком выходим из-за фургона. Рег немного удивлен, Лоис злится. Кексик ядовито ей ухмыляется и уходит обратно на заднее крыльцо, в кресло с видом на лес. Лоис открывает еще банку газировки и садится у задней двери. Мы с Регом стоим у нашей машины. Я слушаю, как он перечисляет, что нужно будет отремонтировать с максимальной экономией. Перестелить и залакировать полы, обить второй этаж гипсокартоном, не забыть про ванную на втором этаже и душ в большой спальне. Починить желоба, позаботиться о теплоизоляции, заняться бойлером, установить новый нагреватель. Выкинуть три гнезда ос и кучу хлама. — Я предложу запрошенную цену, — говорит он. — Без шансов. Четыре акра! А районная школа какая! — Больше нам не по карману. Он прав, не по карману. Рег уходит перемолвиться словечком с агентом, стоящей у гаража и шепотом жалующейся в телефон на Лоис. Я решаю попрощаться с Кексиком. Она отрывается от старых писем и улыбается. — Будете делать ставку? Я киваю: — Надеюсь, повезет. — Я прослежу, чтобы она выбрала вас. — Смотрите сами. Нужно выбрать лучшее предложение. Пусть победит сильнейший, и все такое. — Я прослежу, — говорит она и машет мне рукой, когда я заворачиваю за угол. Вид сада в правой части напоминает мне, за кем тут последнее слово. За моей спиной Кексик включает Credence, а я стою под навесом из лозы и поглядываю на сидящую на «субару» Лоис. Она глотает из банки, газировка затекает ей в нос, капает с подбородка и мочит футболку. Она разворачивается, хватается за зеркало заднего вида, морщится. Поймав свое отражение в тонированном заднем стекле, она швыряет банку на дорогу, что-то кричит и, всхлипывая, роняет голову на руки. Я не особо надеюсь, что дом достанется нам. В день подписания договора я привожу Лоис ящик ее любимой газировки и коробочку с луковицами гладиолусов разных сортов — купила по акции в магазине мелочей. Она благодарит, но не смотрит в глаза. Приехавшая с ней Кексик тепло обнимает меня и подбадривает: «Я и не думала снова увидеться! Рада, что дом достался вам!» Я не знала, что она тоже приедет, и жалею, что ничего ей не привезла. Хотя, честно, не знаю, что стала бы ей дарить, даже если бы сообразила. Ей, кажется, ничего не нужно. Вот о чем я думаю, пока мы подписываем документы, обмениваемся ручками, потом — экземплярами договора. «Ей, кажется, ничего не нужно». Глядя на эту пару, Кексик и Лоис, я осознаю, что сижу за одним столом с двумя примерами того, как может обернуться моя жизнь. Мы с Регом молоды. Это наш первый дом. Мы только начинаем. У нас еще есть выбор. Когда с формальностями покончено, Лоис молча встает и уходит. Кексик обнимает нас с Регом и желает удачи. Я мысленно напоминаю себе: «Выбирай свободу».