Моника постоянно чешет языком

Национальная стрелковая ассоциация США Начальный курс стрельбы из ружья Итоговый тест 1986 год Вопрос 9. Передний конец ствола называется: а) патронник; б) затвор; в) дуло. Я направляю в) дуло на Майка Станискловски. У меня есть на то причины. *** Шесть дней назад мне по почте пришел пухлый желтый конверт из летнего лагеря «Неверсинк». Я уже знала, что там. «Сара! К письму приложена твоя нашивка НСА, сертификат о сдаче основ стрелкового дела и результаты итогового экзамена по курсу. Твой итоговый балл — 15 из 20, что составляет 75% оценки C. Я бы посоветовал вернуться к пятому, шестому, девятому, двенадцатому и тринадцатому вопросам и найти правильные ответы в „Настольной книге стрелка“. Надеюсь, следующим летом мы встретимся снова! Боб» Боб был конкретный мямля. Он ездил на GMC 1970 года, носил очки с толстыми дымчатыми стеклами и слушал ELO. И цеплялся к правилам. Он повторял: «У меня безопасный тир. Каждый, кто будет нарушать, может возвращаться стрелять из пневматики с малышами». Его небось убило, что я набрала всего пятнадцать из двадцати. Если бы я еще была в лагере, он наверняка заставил бы меня лишний день зубрить, просто чтобы сдать на A. Я тоже не понимаю, почему так налажала. Я точно знала ответы. *** Вопрос 5. Основное различие между ружьями и дробовиками заключается: а) в мерах предосторожности; б) во внутренней части ствола; в) в конструкции ложа ружья… г) в том, как плоть Майка заляпает всю заднюю стену его гаража. Он в гараже, меняет камеру велосипеда. Тот стоит вверх ногами на трех краденых ящиках от молока, и бешено вращающиеся спицы и отражатели не дают Майку меня заметить. — Привет, мудак, — говорю я. — А? — выдавливает он, встает и отступает к ржавой двери в дом. Я миллион раз туда заходила. Мы были друзьями с моего раннего детства. Когда-то мы каждое лето играли в бейсбол на детской площадке за нашими домами. А в дождливые дни потягивали рутбир за пятьдесят центов в большом синем сарае, плели шнурки из пряжи и делали кукол из носков. — Ты чокнулась? Брось эту штуку! — Он замер, положив руку на латунную дверную ручку. Я не бросаю. Хочу, чтобы он съежился б) во внутренней части ствола. Чтобы понял, что его ждет. Чтобы видел пули, которые вот-вот разметают его ублюдочную задницу по всему верстаку его отца. — Где ты, на хрен, его раздобыла? — спрашивает он. *** Я добыла его в отцовском оружейном шкафу. Том, который в коридоре. С двумя замками. Прошлым летом он купил его на Оружейном складе Эка, вместе с моим первым «двадцать вторым». Сказал, когда мне исполнится четырнадцать, могу пользоваться, хотя мама была против. Мама всегда против всех наших придумок, потому что Дженни, моя пятнадцатилетняя сестра, — настоящая девочка, а я тот сын, которого отец всегда хотел. Хотя я дочь, да. На прошлых выходных, когда я вернулась из лагеря, он показал мне, что ключи спрятаны в ящике с носками. — Сара, на всякий случай. Вдруг ты останешься тут одна и что-то случится — теперь ты можешь себя защитить. Папа понятия не имеет, что я сдала экзамен НСА на C. Он только видел нашивку на моей джинсовой жилетке, несколько простреленных мишеней, которые я оставила на память, и мятое свидетельство о прохождении курса. *** — Ты свихнулась! Я снимаю ствол с предохранителя. — Заткнись уже. Он затыкается. Я наставляю на него дуло и отступаю к автоматической двери гаража, пытаюсь встать потверже, чтобы выдохнуть и нажать, точно как меня учил Боб. — Сара, за что? *** За что? За что?! Давайте перенесемся во вчера. Давайте заглянем в момент, когда я выглянула в окно гостиной — с кондиционером! — и увидела, что моя сестра Дженни бредет по тротуару, шатаясь как пьяная. Два раза она упала. Ее глаза были закрыты. Лицо застряло где-то между блаженной улыбкой и напуганным хныканьем. Рот кровоточил. Помогая ей зайти в дом и упасть на диван, я заметила под ее сарафаном царапины на коленях и бедрах. И что на ней нет белья. — Что случилось? — спросила я. — Ничего, — заплетающимся языком пробормотала она. — Где твое белье? Она теряла сознание. Глаза закатились до белков. Я растолкала ее. — Дженни! Где твое белье? — У Майка. — У Майка? В смысле у Майка Станискловского? У этого Майка?! — Я оглядела ее. — Это он с тобой сделал?! Она кивнула и отрубилась. Я встряхнула ее. Что бы я ни делала, она не просыпалась. Была половина третьего. Родители вернулись с работы в шесть. *** Вопрос 6. Если вы считаете пистолет по умолчанию заряженным, пока лично не убедитесь в обратном, это: а) трусость; б) понимание основ безопасности; в) тупо оттягивает момент выстрела. — Ты знаешь за что, — отвечаю я. Целюсь точно в глазки-бусинки этого любителя насиловать на свидании. Сейчас я лично проверю, что пистолет заряжен. Достало демонстрировать б) понимание основ безопасности. — Я думал, мы друзья, — говорит он и тянется взять что-то с верстака. — Руки вверх, Майк. — Ты не можешь в меня выстрелить. — Нет, могу. — Он испытывает границы моего терпения. И по-прежнему за чем-то тянется. — Считаю до трех, — говорю я. Знаю, это ошибка. За три секунды много что может случиться. Вопрос 12. Единица боеприпасов — это: а) полная обойма патронов; б) патрон с пулей с закругленным концом; в) один патрон… г) то, что я сейчас всадила Майку в голову. Он резко разворачивается, бьет ребром кулака по кнопке, и дверь гаража начинает опускаться. От испуга я дергаю за спусковой крючок и — бум! — всаживаю в) один патрон в голову этого тупого польского извращенца Майка. Я заваливаюсь назад от отдачи и падаю так, что половина тела оказывается в гараже, а половина снаружи. Сильно ударяюсь головой об асфальт и теряю сознание. Последнее, что я вижу, — дверь сантиметрах в пятнадцати от моей грудной клетки. *** Вопрос 13. Прочистив ствол, нужно: а) покрыть все металлические части толстым слоем жира; б) набить ствол ветошью, чтобы не попала влага; в) слегка смазать все металлические части. Я просыпаюсь на том же диване, где вчера лежала Дженни. Она укрыла меня одеялом, но мне все равно безумно холодно. Голова кружится. Смотрю на часы: половина четвертого. Хочу пить. — Слава богу, ты очнулась, — говорит она. — Дженни? — Не знаю, как убрать его обратно в шкаф. — Ты дотащила меня домой? Она кивает, дает мне стакан воды и говорит: — Ты сильно ударилась головой. — Майк… мертв? — Да? — Вроде, — отвечаю я. — Главное — объясни мне, как убрать эту штуку обратно в шкаф, пока папа не вернулся, — говорит она, показывая на пистолет, как будто перед ней скунс или ядерная бомба. — Сперва надо его прочистить. — Как это сделать? Мы идем в папин кабинет, и я чищу пистолет. Протираю приклад, затвор, спусковой крючок. Тщательно вычищаю ствол и не забываю в) слегка смазать все металлические части. Все это я проделываю, не говоря ни слова Дженни, которая сидит за папиным столом и смотрит в окно на длинный ряд пригородных жилых участков. Взглянув на нее — на ее взрослое, разом посерьезневшее лицо, — я понимаю, что потеряла часть своей сестры и это навсегда. *** После ужина копы начинают прочесывать наш пастельный квартал. Мы с Дженни заявляем, что хотим поиграть в «Монополию» у себя в комнате, но на самом деле сидим, подобрав под себя ноги, у нее на кровати и смотрим, как Дуг Холт с напарником ходят от двери до двери. Папа с Дугом вместе учились в школе. Я на цыпочках выхожу из спальни и бесшумно ложусь на мягкий ковер в коридоре, чтобы подслушать. — Два черных парня в ржавом красном мини-фургоне «Крайслер», — говорит Дуг. — Четыре проникновения в дома и кража транспортного средства между двумя и половиной пятого. — Мы весь день были на работе. — А дочки? Отец встает, чтобы привести нас, но Дуг добавляет: — Погоди, Джим. Прежде чем девочки спустятся, есть еще кое-что. Он сообщает им, что Майк мертв. Мама судорожно вздыхает, потом всхлипывает. — Сара с ума сойдет от горя, — говорит она. И я понимаю, что да — я сошла с ума от горя. Никогда больше не хочу стрелять из пистолетов, не хочу общаться с парнями, не хочу взрослеть, становиться женщиной, чтобы у меня начались месячные, выросли волосы на лобке и грудь. Хочу остановить время. Возвращаюсь в спальню и рыдаю в объятиях Дженни. Рассказываю ей все, что подслушала, и мы заключаем соглашение. Если бог даст нам избежать наказания за убийство Майка Станискловского, мы никогда больше не будем об этом вспоминать. — Как будто этого никогда не было, — произносит Дженни. — Обещаю, — киваю я. — Мы не можем позволить этому сломать нам жизнь, — она сейчас и про изнасилование, и про убийство. — Обещаю — не сломает. — Произнося эти слова, я вспоминаю прочитанную когда-то статью о статистике. Одна из трех. Одна из трех — это слишком много. А теперь Дженни у нас одна. Через час мы вчетвером теснимся на диване в общей комнате и смотрим местный новостной канал. Я всхлипываю, мои глаза опухли от слез, и мама успокаивающе гладит меня по волосам. Дженни сидит неподвижно и молчит. Папа, качая головой, рассуждает вслух: — Кем они себя возомнили, эти бандиты, что могут приехать в наш район и сделать больно нашим детям? *** Современная литература. Итоговый экзамен. Летний семестр 1993 У меня проблемы с курсом современной литературы, потому что профессор — злобный мудак-мизогинист. Ненавижу его и тексты, которые он заставляет нас читать, — поэтому просто перестала их читать. Он попросил меня проработать пять вопросов из последнего теста — по A&P Апдайка и «Добро пожаловать в обезьянник» Воннегута. Рассказ Апдайка просто скучный. Я читала его два раза. Там про трех девушек в купальниках, на которых пялятся парни в продуктовом. Фу. Рассказ Воннегута я вообще читать не могу. Он описывает мир будущего, где сексуальное насилие — это благодеяние. Это же просто мерзко! Лучше завалю курс, чем стану читать это дерьмо. А еще рассказ напоминает мне о том, о чем я не должна думать, раз почти десять лет держала данное Дженни слово. Мы с группой — я, Джестер, Кит и Джонни — решили, что единственная возможность регулярно репетировать — это в следующем месяце съехаться. Разумеется, у каждого из нас есть скрытые мотивы. Джестера выгнали из общежития, Кита бесит сосед, а мы с Джонни друг другу нравимся. Они мне как братья, которых у меня никогда не было. И у них тоже проблемы с современной литературой. *** Вопрос 1. В рассказе A&P Стокси произносит: «О Боже, голова закружилась». Что послужило причиной? А. Пары бензина. Б. Жаркое летнее солнце на ближайшем пляже. В. Девушки в купальниках. Г. То, что Ленджил его уволил. Мы едем в фургоне Джестера забирать новый усилитель баса для Кита. Я сижу сзади, в колесной нише, Кит — на пассажирском сиденье, а Джонни лежит рядом со мной на полу, на двуспальном матрасе. Сегодня мы выступаем на тусовке GDI на Харрис-стрит. GDI — студенческое антибратство, ничем не отличающееся от братства. — Что думаете о тесте, который нам в понедельник пересдавать? — спрашиваю я, перекрикивая кавер Faith No More на песню War Pigs. — Вроде у них пляжная вечеринка, — говорит Кит Джестеру. — Прохладная погода и в) девушки в купальниках. Чего еще желать? — Какой еще тест? — спрашивает Джонни. — По современной литературе. — В жопу современную литературу! — произносит Кит, играя на воображаемом барабане. — Ага. В жопу, — откликается Джонни, просовывая голову между передними сиденьями. — У меня двадцать пять вот таких малышек. Самое то, чтобы думать забыть про этого мудака с его тестами. Кит косится на пакетик из фольги и хватает его, пока Джонни не убрал. — Чувак, откуда ты, на хрен, их взял? Джонни ухмыляется: — У меня свои источники. — А что это? — спрашиваю я. — Да ничего, — отвечает Джонни, убирая пакетик в карман. Мы с ним постоянно флиртуем. Есть что-то в драной фланелевой рубашке, в которой он постоянно ходит. Я тыкаю в него пальцами и щекочу, пока он не набрасывается на меня и не валит на матрас. Когда мне наконец удается пробраться пальцами в его карман и вынуть таблетки, мы уже припарковались у «Музыкального магазина Санто». Читаю на обороте: «Рогипнол, 1 мг». Рогипнол. — Какого хера? — ору я. Музыку уже выключили, и выходит слишком громко. — Чего? Не одобряешь? — хохочет Кит. — Парни, это ненормально! — Так просто проще, — отвечает он. — Всем. Джестер разворачивается и командует Джонни вставать. Кит открывает задние двери, и свет падает на фольгу: Джонни убирает пакетик в клетчатый фланелевый карман. — Не будь такой святошей, — говорит Кит. — Ты катаешься с Джестером Растлителем, и эта хрень тебя шокирует? *** Вопрос 6. В рассказе «Добро пожаловать в обезьянник» Билли Поэт рассматривает изнасилование Нэнси Маклюэн и других администраторов как способ победить: а) политику государства по ограничению сексуальной свободы; б) собственную импотенцию; в) боязнь полетов; г) страх смерти в салоне самоубийств. — Все не так плохо, как ты думаешь, — отзывается Джонни про «Добро пожаловать в обезьянник». — Если задуматься, Воннегут чертов гений. — Ты хочешь сказать, что рассказ, оправдывающий изнасилования, гениален? Да ну тебя. Ты парень. Я девушка. Ты меня понял. — Но, Сара, он на самом деле не об этом. У тебя нет контекста. Там про а) политику государства по ограничению сексуальной свободы. Да и любой свободы. Прочитай сама. Поймешь, о чем я. Мы гуляем вокруг кирпичных учебных корпусов — надо убить час между парами. Почему-то я до сих пор доверяю Джонни, хотя и знаю, что он добывает парням из общаги рогипнол. Но как теперь относиться к Джестеру и Киту, я уже не знаю. После той гавайской вечеринки GDI они стали общаться со мной иначе. В фургон я с тех пор не совалась — невыносимо вспоминать, что случилось на том матрасе. Вопрос 23. В рассказе A&P Сэмми упоминает «два наикрасивейших шарика ванильного мороженого, которые ему доводилось видеть». Что он так описывает? А. Задницу. Б. Мороженое. В. Облака. Г. Груди. После пары по философии Джонни приглашает меня вернуться в его общажную комнату. Час мы делаем задания, потом Джонни подается поближе и целует меня. Не успеваю опомниться, как его руки оказываются повсюду — все мои мечты сбываются. Его ладони обхватывают мои г) груди и сжимают. Он запускает пальцы под резинку моих трусиков и вжимается стояком мне в бедро. Его поцелуи настойчивые и зрелые. В такие моменты меня бесит, что я девственница. *** Не совсем понимаю, что и как сейчас произошло. Я точно знаю, что он ничего мне не подмешивал, и все равно не уверена, это было изнасилование на свидании, или секс, или что. Теперь он спит, а я ворочаюсь. Тянусь к его столу, включаю лампу для чтения. Беру учебник по современной литературе, открываю рассказ Воннегута и читаю. А потом, дочитав, чувствую себя совсем как героиня рассказа Нэнси после того, как восемь человек с благими намерениями держали ее, а Билли дефлорировал. Чувствую себя униженной. Но очеловеченной. *** Вопрос 14. В рассказе «Добро пожаловать в обезьянник», когда Нэнси спрашивают, каково быть девственницей в шестьдесят три, что она отвечает? А. Пристойно. Б. Правильно. В. Бессмысленно. Г. Соответствует ее должности. Дженни приехала на папином фургоне помогать мне с переездом. Джонни все еще спал у меня в постели, так что знакомство вышло неловким. Джонни лежал голый под байковым одеялом, а Дженни суетилась и нервничала. — Это и есть Джонни, да? — спросила она, волоча две коробки с бумагой и папками. — Ну да. — Вы предохраняетесь? — Дженни! — Я серьезно. Ты моя младшая сестра. Я переживаю за всякую такую хрень. — Ага, — отвечаю я. — И мы всего два раза это делали. — И тебе нормально? — Да. Конечно. — Что-то подсказывает мне, что она меня понимает. Она умеет читать мои интонации, паузы между словами. Вдруг то, что у меня есть сестра, оказывается в десять раз ценнее, чем еще вчера. А встречаться с парнем оказывается в десять раз более в) бессмысленно. С ней я чувствую себя живым человеком. С ним — девушкой в купальнике из A&P. *** Вопрос 13. Что олицетворяет обезьянник в рассказе Воннегута? А. Свободу. Б. Страсть к бананам. В. Сексуальную несвободу. Г. Животное поведение. Наконец фургон загружен. Джонни ушел в свою комнату доделывать уборку, а мы с Дженни едем в новый дом. Джестер валяется на грязном зеленом диване и пьет пиво — сейчас одиннадцать утра. Кит гоняет бильярд в гостиной под Guns N’ Roses. — Выбирай комнату, чувак, — невнятно выговаривает Джестер. — Джонни, как всегда, капец опаздывает. Вчера снова всю ночь где-то шлялся. Мы пока им не сообщали, что вместе, но Джестер специально говорит такие штуки, чтобы намекнуть: да, мы вместе, и он в курсе. Когда мы с Дженни поднимаемся по лестнице, я гляжу вниз, замечаю, что Кит пялится на ее задницу, и показываю ему средний палец. — Они вроде ничего, нормальные, — говорит Дженни. — Угу. Две оставшиеся комнаты крохотные, и в одной из них пахнет кошачьей мочой. Дженни сочувственно улыбается и гладит меня по плечу. Я решаю выйти обратно в коридор и заглянуть в ванную. Там так грязно, что я теряю способность здраво мыслить. И вдруг перестаю понимать, стоит ли выбирать а) свободу, а не комендантский час, студенческий совет и высокомерных девиц, вечно занимающих душ. — Пойдем пообедаем, — предлагаю я. Дженни кивает и спускается за мной. Я захожу в кухню и заглядываю в холодильник. Парни вкрутили красную лампочку вместо встроенной и забили все пивом. — Эй, Сара! — кричит Джестер. — Подойди на секунду. Я говорю Дженни, что подойду к фургону, и возвращаюсь к дивану. — Чувак, твоя сестра капец горячая. Она надолго приехала? Кит стоит в дверях, с намеком обхватив бильярдный кий и двигая бровями. — Ты ей говорила, что у нас нет гендерной дискриминации? — спрашивает он. — Идите в жопу, оба. Ясно, что они шутят, но я все равно больше не могу им доверять. Джонни сказал мне, что перестал продавать им рогипнол, но я ему не верю. И вообще, если бы не концерты по выходным, я бы, наверно, ни с кем из них больше не общалась. — Скажи ей, что моя дверь всегда открыта, лады? — бормочет Джестер. Только садясь в фургон, я замечаю табличку, которую они повесили на покосившуюся входную дверь, — на фанерной дощечке жидкой черной краской написано: «Добро пожаловать в обезьянник». В этот момент я принимаю решение уехать в пригород к родителям, за три часа езды отсюда, и не возвращаться. *** Взрослая жизнь, материнство и так далее — самоанализ Август 1999 Бросив колледж, я провела пять лет на Аппалачской тропе. Наверно, пыталась сбежать от собственной жизни. От ответственности. Мужчин. Прошлого. Новых тестов. Я прошла все стадии жизни девчонки, ходящей по Аппалачам. Заплела волосы в дреды. Занялась йогой. Перестала бриться и мыться. Какое-то время веганила. Тусила с лесбиянками. Немного курила травку. Начала вязать себе походные носки выше колена. Потом оказалось, что после этого всего я осталась такой же, как была. Просто самой собой. И почему-то, хотя я не пыталась осознанно себе помочь, мне впервые в жизни стало радостно быть собой. Тогда я познакомилась с Дэном. Вчера я родила нашего первого ребенка. Мальчика. Итана. *** Я баюкаю его на руках, отмечая, какие маленькие у него пальчики. Я любуюсь жизнью, которой не существовало еще сутки назад. Одна маленькая искра жизни теперь каким-то образом заслоняет собой мою собственную. — Он такой красивый! — говорит Дэн. — Ага, — отвечаю я, но вместо душевного подъема чувствую вину. Сколько-то лет назад я взяла отцовский пистолет и забрала сына у другой женщины. (Помню, как миссис Станискловски пекла нам домашнее печенье и ореховые кексы, а когда мы их съедали, вытирала наши перепачканные шоколадом губы мокрыми бумажными полотенцами. А когда мы сидели на заднем крыльце и слушали матч «Филлис», она выносила нам большую красную миску попкорна с настоящим топленым маслом.) Мы меняем младенцу подгузник, и я разглядываю его крошечный пенис. Как такая крошечная штучка превращается в самое всепроникающее оружие в мире? И что я могу сделать, чтобы этого не случилось с ним? *** На прошлой неделе нас навестила Дженни. Она работает в кризисном центре для жертв насилия в Альбукерке — если точнее, то, как врач-диетолог, помогает жертвам распознать и преодолеть свои расстройства пищевого поведения. Я подаю фетучини альфредо, ее любимое блюдо. — Вот чего я не понимаю, — говорит она. — Почему никто это не обсуждает? Ну то есть женщин насилуют так часто, что это уже почти вариант нормы. Как ветрянка! Так почему мы об этом не разговариваем? Дэн разводит руками. Он изображает из себя всего такого занятого отца, но на самом деле тема его напрягает. — Это как будто какой-то извращенный этап женского взросления, — отвечаю я. — Мы живем в больном мире. Потом, после ужина, мы выпиваем по несколько бутылок пива, глядя на звезды. — Хотите знать, что я думаю? — говорит Дэн. Он слегка опьянел, и я напрягаюсь: вдруг он сейчас скажет какую-нибудь глупость? С ним иногда бывает. Дженни кивает. — Мне кажется, мужчины так и не оправились от последствий феминистского движения. Думаю, они психанули, поломались и перестали понимать, что делать с женщинами. Я не такой. Ну в смысле мне на это плевать. Но большинство такие. — Дэн, мне кажется, это только верхушка айсберга, — произносит Дженни. Он вздыхает: — Я знал одного парня в колледже, он обожал поить девушек и заставлять их сосать. Потом возвращался с тусовки и хвастался. Никому ни разу не хватило яиц сказать ему что-то типа: «Слышь, мудак, на хрена ты девушек насилуешь?» Не знаю, почему мы молчали, но мы молчали. — Он небось не изменился, — говорит Дженни. — Ну, многие мужики такое и с женами творят. — Я читал то же самое на лицах других парней. Им это не нравилось так же, как и мне, но мы никогда это не обсуждали. Даже когда трындели про другие его косяки. — Вот бы знать, откуда это берется, — говорю я, — чтобы точно научить Итана видеть границы. — Сара, просто делай что можешь. Уверена, он вырастет замечательным. Дэн — отличный пример для подражания, — отвечает она. Но на самом деле никто из нас не знает, как это предотвратить, потому что это уже эпидемия. Только никто за пределами нашей террасы об этом не говорит. *** Медовый месяц кончился. Ну, видимо, Дэн так думает. Я просто попросила его не засыпать сразу после секса, а он разорался, как Невероятный Халк. Я даже стерву не включала. Не злилась, ничего такого. Просто воскресным утром мы сидели в постели с «Нью-Йорк-Таймс» и чашкой кофе, Итан посапывал в колыбели, и я спросила, не мог бы он не отключаться сразу, а немного пообниматься или поговорить. Я даже сперва похвалила секс, хотя, если уж честно, иногда становилось немного однообразно, но, мне кажется, ничего такого, что не решалось бы парой разговоров. Но единственные разговоры, на которые сейчас способен Дэн, — это либо орать так, что на шее выступают вены, либо бормотать себе под нос в туалете. Боже. Если бы я знала, что так будет, промолчала бы. Попозже я пытаюсь поговорить снова, еще мягче. — Дорогой, я очень хочу, чтобы ты понял: утром я не собиралась тебя критиковать. Просто хотела поговорить о… — Да, ты хотела поговорить о том, что я всегда все делаю неправильно. На той неделе я забыл вынести мусор и оставил кетчуп на стойке. Теперь я и в постели ни на что не гожусь. — Дэн. Я этого не говорила. Ты сам знаешь, что я так не думаю, — говорю я и тянусь взять его за руку, но он вырывается. — Сара, не трогай меня. Мне нужно время. Это все как тест, к которому я не готовилась. Хочется убежать. Орать. Рыдать. Хочется снова все бросить. Позвонить копам и во всем признаться. Может, без этой страшной тайны жизнь перестанет быть борьбой. Я смотрю с веранды, как он листает телеканалы. Насыпает в миску соленые крендельки, открывает банку пива. Между глаз у него резко проступают морщины. Он сосредоточенно думает о том, как перестать думать. Изо всех сил старается остановить все мысли. Затормозить все слова, идеи, озарения. Пытается застыть на месте, подальше от меня и во веки веков. Это следующий тест. Я вдруг понимаю, что это мой долг — не дать ему застыть. Мой долг — вытянуть его за собой, потому что сам он не найдет выхода. Это мой долг — быть сильной, потому что он сделан не из стали, хотя телевизор, едва он научился ползать, учил его обратному. *** Поверить не могу, что это происходит со мной. Мне так стыдно, что хочется блевать. Охранник реально привел управляющего. — Если вы немедленно не уйдете, я звоню в полицию, — говорит управляющий. Ему лет тридцать. Обручального кольца не видно. Вкуса в одежде тоже. Итан вовсю сосет, прячась у меня под мышкой, и груди почти не видно. Дэн в ярости. — Никуда мы не пойдем. Что это за правила такие? Управляющий стучит кончиками пальцев друг о друга. — Это правила торгового центра. Закругляйтесь, и Джон проводит вас к выходу. — Правила торгового центра? Где там это написано? — Поступила жалоба от посетителя. — Жалоба? На что? — Дэн уже лиловый. На его шее бьется вена. — Мой долг — убедиться, что всем нашим посетителям комфортно, — говорит мужчина. — Ну, мне некомфортно, — отвечаю я. Настолько некомфортно, насколько это возможно. Поднимаю взгляд с младенца на мужчину. За его спиной торговый центр мерцает и искрится счастьем и Рождеством, а этот парень не понимает иронии. Даже Дева Мария кормила младенца Христа грудью, ведь так? А что он скажет насчет четырех пар грудей, которые прямо сейчас пялятся на меня из магазина «Виктория Сикрет» по правую руку от нас? Если завернуть груди в пародию на наряд Санты, это нормально, да? Груди в алом бархате и белом пуху? И в черных кружевах тоже нормально, но только не здесь и не за делом, для которого они предназначены? — Тогда где, по-вашему, женщины должны этим заниматься? — спрашивает Дэн, пока я, повернувшись к спорщикам спиной, пытаюсь побыстрее докормить сына. — У нас есть туалеты. У меня голова идет кругом от того, в каком больном мире мы живем. Я, значит, еще с четырнадцати лет искала ответы — ответ, почему мужчины насилуют женщин, ответ, как мне спасти Дэна от самого себя, ответ, как спасти от всего этого Итана. И вот он ответ. Его нет. Я не могу исцелить общество. Я беспомощна, как будто вообще не готовилась. Стоя между слишком нарядной серебряно-золотой рождественской елкой и ставосьмидесятипятисантиметровым охранником, я решаю, что отныне мне плевать. Плевать, если у меня ничего не получится. Я мысленно ломаю все свои твердо-мягкие карандаши и рву шпаргалки. Я заворачиваю Итана во флисовое одеяльце и запихиваю липкую грудь обратно в лифчик. Смерив управляющего взглядом, дающим понять, что он ничтожество, я желаю: — Счастливого Рождества. И с улыбкой везу свою семью домой.