Моника постоянно чешет языком

Я отрезала себе задницу и послала ее тебе в ящике с надписью: «Осторожно, хрупко. Не переворачивать!» Теперь я влезаю в джинсы. Но не могу сидеть. Потому что мне не на чем сидеть, кроме твердых костей. Копчик. Таз. Бедренная кость. Открыв коробку, ты увидишь обычное мясо: кровь, желтые шарики жира, вену, кожу, веревки мускулов, которые раньше помогали мне шагать по свету. Сильную большую ягодичную мышцу, которая когда-то ходила, бегала и прыгала. Делала колеса. Трахалась. Готовила тебе ужин. – Дебра, как ты так быстро похудела? – спросят девчонки в супермаркете. И я расскажу им, что отрезала весь хренов лишний вес и послала тому кретину, с которым развелась. Я покажу им лохматые края раны, коросту размером с Небраску (и такой же формы). И они скажут: «И мне отрежь! А потом мне! А запиши меня на вторник!» Они все захотят быть такими, как я. Беззадыми. Снова десятого размера. Ходячими ранами. И до конца жизни писать стоя в баночку, потому что иначе слишком больно. Я удалила со своего тела все волосы и запихнула в ту же посылку. Мои кустистые брови, которые ты ненавидел, и ломкую бесцветную солому, которая едва не отвалилась, устав подстраиваться под твое мнение о прическах нормальных женщин. В семидесятых ты говорил, что нужно быть блондинкой. В восьмидесятых настаивал на перманентной завивке. В девяностых – на выпрямлении. Я сбрила все лобковые волосы; ты говорил, что у меня их не должно быть. Как будто их можно включать и выключать. Как будто я резиновая кукла из секс-шопа и в тот день, когда ты меня покупал, у них кончились безволосые модели. – Это же омерзительно! – говорил ты, хотя на самом деле омерзительно то, что тебя возбуждает только внешность маленькой девочки. Ты же представляешь себе, что спишь со школьницами, да? Вот почему все женщины, на которых ты когда-либо женился, должны были спрашивать благословения родителей, так? – Это нормально! – упрямился ты. – Кино посмотри, Дебра! Там ни у кого нет волос! Ты ошибка природы! У меня нормальная человеческая задница и нормальные человеческие волосы. И я ошибка природы. – Дебра, куда делись твои брови? – спросят меня девочки на одиннадцатичасовом перерыве. – Все в порядке? Они, прищурившись, посмотрят на мою прическу и увидят, что это парик. Они подумают, что у меня рак. Я срезала мясо со своих рук, нарезала кусочками и сложила в замотанную скотчем коробку от обуви, надписанную: «Слишком дрябло». Теперь, оставшись без трицепсов и локтевых суставов, я буду двигаться как робот. Но я же шикарно выгляжу, правда? Совсем не как в тот вечер, когда ты сказал мне, что у нормальных женщин не бывает таких рук. Помнишь? Стоял июль, и я надела платье без рукавов, и, когда я выходила из дома, ты сказал: «О господи! Ты же не собираешься показывать это людям?» Мне был двадцать один год, и из-за твоей одержимости четвертым размером я уже весила меньше сорока пяти килограмм. Моя сестра спросила, почему я плачу, и я передала ей твои слова. Она, похоже, возмутилась, но не удивилась. Все вокруг поняли, что ты мудак, раньше меня. – Как ты теперь будешь выкладывать товары? – спросит Фрэнк, управляющий. Он снова пригрозит уволить меня, как в тот раз, когда я заболела гриппом и чуть не сдохла. Как в тот раз, когда я отпросилась с работы, чтобы поухаживать за тобой, потому что у тебя были камни в желчном пузыре, и застала тебя в постели с как-ее-там, ради которой ты со мной развелся. Девочки будут восхищаться: «Какая ты тоненькая теперь! Вот бы мне снова влезть в обтягивающие рукава!» Я покажу им шрамы в форме слез и расскажу, как они чешутся. Конечно, эта посылка никак не обойдется без моих грудей. Я положила каждую, соском вверх, в баночку из-под джема, чтобы они были круглыми. Я все еще слышу твой голос: «Но у всех девчонок в клубе круглые!» Я ответила, что у них они силиконовые, а ты сказал, что я ни на что не гожусь. Они кормили наших детей. Они сохранили форму. Да, они похожи на рожки. Они нормальные. Настоящие. Но теперь – забирай, пожалуйста. В тех же баночках, в которые я раньше клала тебе домашний мармелад. Если хочешь, сделай с ними тосты. Или подай отдельным блюдом и снова назови яичницей. Девочки убедятся, что у меня рак груди, тем более что я уже лысая. Они будут говорить, какой худенькой я выгляжу. Что огромный вес молочных желез в нашем возрасте становится неподъемной ношей. Как они хотят отрезать груди себе. Марта скажет: «Мои груди такие длинные, что похожи на салями». Фрэнк просто перестанет со мной разговаривать, как не разговаривал с Хильдой, когда ей удалили яичники. Он будет вызывать меня в кабинет, только если у него будут какие-то вопросы по налогам, и весь разговор будет щелкать ручкой. Через несколько дней он, наверно, меня уволит. На что я теперь гожусь? Я отрезала себе лицо, скатала его в рулон и положила в пакет, вот, рядом с дряблым жиром в коробке для обуви. Если тебе будет скучно, можешь составить список, сколько всего уродливого ты на нем видишь. (Девочки будут присылать мне открытки с надписью «Поправляйся!» и цветы. Будут приписывать от руки: «Все время думаем о тебе!» – или: «Побыстрее выздоравливай!» Но навещать не будут.) Если захочешь, можешь, как в старые добрые времена, пересчитать все морщинки, волоски и черные точки. Может быть, тебе захочется ткнуть в мой нос, вернее, в волоски в нем, про которые ты сказал: «Это просто ужас!» Может быть, ты решишь задержаться на губах и шлепнуть по ним или грубо сдавить их, как делал тысячу раз. Чтобы они стали припухлыми, как у женщин с обложек журналов. «Боже, Дебра! Ты можешь хоть надуть губы и притвориться сексуальной?» А можешь достать его из пакета, разложить на полу и потоптать ногами, как в тот раз, когда сказал: «Никакой макияж не сделает тебя похожей на человека!» Это было на свадьбе Джона. И тебе даже незачем было это говорить. Мы десять лет как развелись, и за твою руку цеплялась эта тоненькая шлюшка, вся в белом. Ты сказал это мимоходом. Просто отпустил шуточку. Я стояла в пяти метрах и даже с тобой не разговаривала, но ты не мог не высказаться. Потому что мой адвокат был прав. Ты просто не можешь по-другому. И ты так гордился собой! Даже в суде. И ты так и не понял, почему судья отдал дом мне? Я не виновата, что ты встал и заявил: «Да вы посмотрите на нее! Разве так должна выглядеть настоящая женщина? Это же омерзительно!» Шокирующие новости: я не менее настоящая женщина, чем обе твои следующие жены. А чего ты ждал? Что девчонки с обложек твоих грязных журнальчиков спрыгнут со страниц и обретут плоть? Что нам всем вечно будет по семнадцать? Что нас можно отредактировать в «фотошопе»? Что мы будем делать пластические операции? Зачем, чтобы заслужить любовь дебила вроде тебя? Знаешь, однажды придет день, когда у тебя выпадут волосы и обвиснет кожа. Ты посмотришь в зеркало и поймешь, что «рогипнола» и экстази уже не хватает, чтобы привлекать идеальных женщин. Девчонки из эскорта будут смеяться у тебя за спиной. Они будут шутить о том, как у тебя пахнет изо рта и что твой член не встает, сколько бы голубых таблеток ты ни запил соком женьшеня. Вот тогда-то, когда придет этот день, открой мою коробочку. И поцелуй мою жирную белую задницу. Потому что, каким бы тупым, жестоким и уродливым ты ни был, ты был человеком и я тебя любила.