One little bakery

      Кулаки, сжатые от злости, нервозность, не покидающая Юнги вот уже неделю. Уже неделю, как открылась новая пекарня через дорогу, которая переманивает его клиентов.       У Юнги всегда свежий кофе, аромат терпкий, глубокий и насыщенный, распространяющийся на всю улицу. Запах отобранных и обжаренных зерен, оставляющий после себя приятное послевкусие в зависимости от выбора сорта – сладость восточную, пряность с насыщенным ягодным оттенком, цитрусовые, фруктовые тона, ореховые и шоколадные нотки. Все это делало кофейню Юнги неповторимой, уникальной.       Теперь же вдоль по улице каждое утро запах свежей выпечки дурманил, смешиваясь с кофейным. Только клиенты не оставались – кофе с собой, но завтрак в пекарне напротив, у конкурента.       Тот каждое утро махал приветливо, ухмылялся довольно, всем коварным обезоруживающе-милым видом показывая Юнги, как хорошо идут его дела. Щеки пухлые, розовые, приторно сладкие, пальчики настолько маленькие, что Юнги удивлялся, как тот может печь эти до безобразия вкусные круассаны, покрывать глазурью кексы и выводить узоры на имбирных пряниках.       За неделю Юнги побывал во вражеской пекарне не раз – этот конкурент напыщенный и высокомерный, спорить любит так же сильно, как Юнги любит варить кофе. Подсовывает выпечку и спорит после закрытия, предлагая с теплой, лукавой и такой опасной улыбкой завернуть что-нибудь с собой.       Юнги всей душой хочет отказаться, не соглашается. Устоять не может, но терпит исправно. Глаза этого пекаря узенькие, хитренькие и прянично-искренние.       Юнги продолжал вести беседы после закрытия – его волнует конкуренция, беспокоит собственное дело и будущее любимой кофейни. Третий раз за неделю – выручка сократилась с тех пор, как новая пекарня открылась, но предъявить больше нечего. – Я хочу, чтобы ты уехал с этой улицы, – потребовал Юнги, первый раз заглядывая в пекарню. Пекарь только собирался закрывать свое заведение. Повсюду еще висели шарики после грандиозного утреннего открытия, которое повергло Юнги в шок. – Все мои клиенты теперь идут сюда. – Я не могу уехать, – высказался пекарь, радостно поглядывая на Юнги. Глаза самодовольством сверкали, пока владелец кофейни сверлил наглеца устрашающим взглядом. – У меня аренда. И ты не можешь указывать мне, что делать.       Эта опасная, хитрейшая улыбка, глаза, которых почти не видно из-за нее, щеки алые, расплывшиеся по всему лицу, губы сжатые, совсем пухлые – и вроде пекарь прав, вроде Юнги не очень, но признавать этот факт не хотелось. Юнги уперто продолжал ходить вокруг да около, ведая владельцу пекарни о своих невзгодах.       Второй раз он не удержался снова, зашел сразу после закрытия, намекая, что собирается угрожать жестокой расправой и не менее жестоким коварством. – Я так просто это не оставлю, – Юнги искренне надеялся, что голос его и правда звучал устрашающе, но сам просто сел за столик возле окна. Напротив видно его кофейню, его маленький рай со свежим кофе, нежнейшими и глубочайшими ароматами, карамелью и миндалем.       А пекарь пахнет выпечкой, чем-то обжигающим и сладким, подсаживаясь рядом и предлагая какое-нибудь мучное великолепие, расплываясь в уже знакомой улыбке, отмеченной коварством и хитростью. Ведь именно за этим он сюда и приехал – и у Юнги никак не получается переубедить его. Или себя. – Что ты намерен делать? Пакостить? – ухмыльнулся пекарь, а потом и вовсе залился смехом. Юнги для него словно кот – недовольный, упрямый, гордый и по-домашнему вредный. – Думаю, что я вполне способен это устроить, – не мог смириться Юнги. Опять этот пекарь пытался выведать его планы, насмехался над ним, думал, что он ни на что не способен. – Тебе лучше подумать о том, чтобы найти себе другое место. – Я же говорил, что у меня аренда, – не уступал пекарь. – И мне здесь нравится. По утрам так вкусно пахнет кофе, – ухмылка дерзкая, приторная. – Я не боюсь тебя и твоих детских шалостей, – пекарь сладкий, похожий на только испеченный пирожок, нежную булочку со сливочной начинкой, дразнит Юнги умело, качественно.       Юнги снова злился, пыхтел, строил свои планы, которые никак не хотели строиться, в голове оборачиваясь чем-то запредельным, мечтательным. Но Юнги не думал сдаваться, не желал проигрывать. Только в этот раз ушел ни с чем.       По утрам люди в очереди говорили о новостях, о повседневных делах, заботах и вкусном кофе – Юнги это нравилось. Теперь же они обсуждали пекарню, которая открылась напротив, хвалили выпечку и умелого пекаря, который трудится день и ночь ради свежих булочек.       Юнги в который раз дождался вечера, чтобы напакостить, в этот раз точно, излить душу, пожаловаться на сокращение клиентов и свои убытки. Пекарь будто знал. Будто ждал – и Юнги не терпится.       Пекарь уже погасил свет и проверил напоследок, все ли везде выключено, когда Юнги прокрался внутрь. Пекарь не ожидал таких подвохов, когда оказался без ключей, в закрытом темном помещении – Юнги снаружи, машет связкой, зная, что ему впервые удалось смутить напыщенного конкурента.       Только сердце не на месте, и к утру чувство вины, опасное и пожирающее изнутри. И ведь он не знал, что пекарь проплакал пол ночи, совсем не спал, ведь ему еще надо было испечь свежие булочки и открыть пекарню для посетителей.       Утром пекарь впервые не встретил его радостным приветствием. Он просто попросил открыть дверь и вернуть ключи, написав свою просьбу на бумаге и приложив ее к стеклу.       Глаза красные и опухшие. Юнги впервые стыдно. И вроде он и дальше собирался вытворять свои пакости, но без чужой улыбки не хочется, даже не интересно.       На табличке с именем «Чимин», а пекарь даже внимания не обращает и выпечку не предлагает. Только следующим утром счет 1:1. Наглый маленький упрямец из пекарни через дорогу умудрился утащить все молоко, оставив Юнги разозленным, недовольным и до крайности безоружным.       И украли вовсе не молоко.       А ведь он поверил, что мог обидеть, даже думал извиниться. И снова очередь Юнги – если ему испортили день, то он испортит его и своему врагу. Только идей в голове нет, Интернет не помогает, и он снова шипит на Чимина, вваливаясь в пекарню после закрытия. Ругается, ведь все его молоко надежно спрятано за чужим прилавком. – Котик за молочком пришел? – издевался Чимин, снова довольный после недавней победы. – Верни мне мое молоко! Быстро! – угрожал Юнги, сыпал проклятиями и сам себе уже не верил, ведь звучал так неубедительно, да и злиться на сладкое чудо в фартуке почему-то не получалось. Помнил про свою вину и хотел ее загладить. Только пекарь начал кидаться в него мукой.       Со всей злости. Чтобы потом голову пришлось мыть три раза. И не важно, что пол тоже. Главное, чтобы владельцу кофейни напротив досталось. И счет уже не в пользу Юнги.       И вроде молоко вернулось на место, вроде голова уже не пахнет мукой, но Юнги не мог успокоиться. И напутал время доставки этой самой проклятой муки для Чимина – и первый раз после открытия пекарь закрыл заведение, первый раз он влетел в кофейню Юнги и первый раз позволил себе разозлиться по-настоящему, со всей душой.       Чимин дрожал, бил маленькими кулачками. Остался до вечера, чтобы и дальше продолжать разбираться с Юнги. И кажется, тот не против.       Юнги собирался загладить вину, пока все не закрутилось. Пока ему не снесло крышу, не сшибло на опасных поворотах, пока Чимин продолжал пыхтеть обиженно под боком.       Юнги закрыл кофейню. Чимин сидел прямо на столе, уставший что-то объяснять. Теперь позволяя слезам просто катиться по розовым мягким щекам – Юнги принялся стирать слезы ладонями, оставшись наедине, и поймал взгляд Чимина – взгляд встревоженный, грустный, наполненный трепетом и искрами. И те бьют в самое сердце. А глаза Чимина самые красивые, в них утопать приятно. – Почему ты так со мной? Почему ты так поступаешь? – в тишине спросил пекарь. – Извини, – прошептал в ответ Юнги. Самый вкусный кофе он приготовил для Чимина. Тот пробует с волнением, осторожно подносит чашку к губам, ощущая аромат кофейный с карамельными нотками; любимый. – Я ведь ничего тебе не сделал. В чем я виноват? В том, что арендовал это место? Что честно пытаюсь работать? Что каждый день встаю в пять утра и пеку? – спросил Чимин, ведь обида не прошла, а кофе еще горячий. Как и Юнги рядом. – Мне очень жаль. Я совсем не подумал, – виновато произнес Юнги, наблюдая, как Чимин пробует кофе. Чимину вкусно, сладко – рядом волнительно, так, что дрожь в теле и Юнги в опасной близости рядом.       Чимин смущается легко, игриво. Хоть и делает все, чтобы не выдать себя. Еще немного злится, обижается уже робко и по-детски, пьет кофе, приготовленный в качестве извинений. Самый вкусный.       Как и губы, которые попробовал Юнги. Внезапно и настойчиво. Губы Чимина сладкие, кофейные. Такие мягкие, что хотелось бы целовать его долго, извиняться постоянно.       Чимин робел и смущался еще больше. Юнги напротив, а он так и сидел на столе, пока горячее тело вжималось в него. Губы Юнги целовали его щеки, касались лица, а пекарь молчал, не мог ничего сказать, только вздыхал громко, протяжно.       Но такие извинения ему нравились. И Юнги – вредный, упрямый и нежный – ему тоже нравился. С первого дня, с ненавязчивого приветствия через улицу, с выпечки, протянутой владельцу кофейни напротив, с запаха вкусного и Юнги настоящего. – Это так ты извиняешься? – задал вопрос Чимин, но точно знал, как сильно дрожал его голос. Как дрожал он сам, чувствуя прикосновения рук Юнги к его шее, поглаживания осторожные и напряжение между ними невероятное.       Чимин дышал сбивчиво, неуверенно. С поцелуями, что становились глубже, с касаниями рук на чужом теле, с темного фартука, что слетел с Юнги, с пальчиков в каштановых волосах, губах на скулах, на шее, пробирающихся дальше – дышать было затруднительно, практически невозможно. – Я прошу прощения, – объяснил Юнги. И ему действительно очень жаль. Что не поцеловал Чимина раньше – еще тогда в темноте пекарни.       Чимин отдавал сладостью и пах мукой, пах глазурью и имбирем, пах шоколадом и немного кофе; сочетал в себе ласку и неуверенность, робость и игривость, улыбку коварную и самую искреннюю. Юнги нравится. Так нравится Чимин. – А если я не приму твои извинения? – возмутился Чимин, но поцелуи принимал застенчиво, выгибаясь также сладко и изящно, излучал теплоту и по-прежнему был немного обижен. На Юнги – тот так и не заметил его приветливой улыбки по утрам, кидаясь с обвинениями. И Чимину не хотелось плакать, ведь Юнги все равно приходил, смотрел на него как-то по-особенному, разговаривал, хмурился и шипел, но не упускал возможности заглянуть... – Мы ведь можем договориться? – Юнги вдруг оторвался от мягкости чужой и откровенной, рук нежных и теплых, сжимающих его собственные. – Это будет наш modus vivendi. – Предлагаешь мне мирное сосуществование? – подыграл Чимин.       Но ведь оно временное, это соглашение, а что дальше? Чимин сходил с ума, касаясь Юнги, поглаживая его волосы и целуя в ответ, губами очерчивая гладкую кожу, вдыхая столь приятный запах кофе. Чимин сходил с ума от разговоров, будто они не враги, не конкуренты, а знакомы уже давно, знают друг друга, враждуют любезно, позволяя себе такие ласки.       И это действительно их modus vivendi, ведь окончательное решение еще не принято. – Предлагаю тебе себя, но не знаю, согласишься ли ты, – робко озвучил Юнги.       За окном темно, в кофейне лишь они вдвоем, Чимин на столе и Юнги рядом, опустил прямо на столешницу, стягивая рубашку и целуя.       Кожа горела. Губы ласкали нежное покорное тело, и Чимин стонал звонко, прямо в чужое ухо. И мысли Юнги снова разбежались. Ведь так опасно и так сладко, а на губах его привкус ароматной выпечки еще сохранил свою прелесть, свой незабываемый оттенок вражды, откровенной мягкости и невысказанных чувств.       Они обрушились внезапно, как и конкуренция, что свела их вместе, позволив заключить временное соглашение, «согласие на разногласие». Юнги хочет извиняться и дальше, целую вечность. И утренний кофе для Чимина в постель.       Чимин молчал опасно, дышал громко и дрожал в руках Юнги. Плечи оголенные, туда целовал Юнги, дожидаясь ответа. А пекарь робел, обнажая свою душу, улыбался смущенно и губки свои пальчиками трогал. И вкус Юнги на них приятный, терпкий, насыщенный.       Юнги целовал каждый пальчик, любил Чимина так мягко прямо на столе, покрывая поцелуями каждый сантиметр сладкой кожи, разговаривая шепотом, ведь Чимин то самое чудо, которому хочется шептать условия совместного договора, а может, Юнги влюбился окончательно, на всю жизнь, в которой поцелуи и беседы за чашечкой ароматного кофе со свежей выпечкой, в которой Чимин целует в ответ. И улыбается ласково, и всегда рядом. – Ты ведь просил меня уехать? – не мог успокоиться Чимин. Форма Юнги уже на полу, а пекарь смущается, ощущая на бедрах чужие руки, а затем объятия крепкие. – Хотел тебя позлить. Ты милый, когда злишься, – Юнги оправдывался неумело, зато целовал напористо, вымаливал прощение усердно, уже на прилавке и за ним, в маленькой комнатке для отдыха, добираясь, наконец, до кровати и извиняясь от всей души. – Ты даже не заметил, как я махал тебе каждое утро, – все еще обиженно произнес Чимин. И даже его переезд сюда был не случайным, из-за Юнги. Его кофе и взгляда настойчивого, нежного. – Я ведь плакал тогда. Потому что ты мне очень нравишься... – Заметил. Ты мне тоже очень нравишься. Даже больше. Я просто не знал, как это выразить, – кровать мягкая, а Чимин рядом, дышит прямо в губы, соблазняет сладостью, едва касаясь. И Юнги снова и снова хочется целовать, как не сделал этого раньше. – Я, кажется, сошел с ума, как только увидел тебя первый раз.       Или он просто сдавался, проигрывал, признавал поражение, ведь Чимин улыбался прянично-сладко и только ему. А может, это соглашение уже перестало действовать, может Чимин в его постели, утренний и домашний, уже навсегда?       Юнги с двумя чашками кофе, аромат родной и сладкий, а Чимин нежился в чужих одеялах, смущенно подзывая к себе погреться.       Мягкие ручки тянулись робко, но обнимал Чимин горячо и ласкал ушко своим «я согласен». Согласен на условия Юнги. Согласен отдать себя также, как Юнги всецело отдается ему, без остатка.       Ведь утренний кофе в постель только для Чимина, и пекарня теперь не напротив, и Юнги рядом, а их modus vivendi остался лишь на словах в темноте, в звуках дыхания и запахах на коже.