Комедианты

Их шестьдесят три человека, из которых чистая тридцатка — струнники, играющие непозволительно фальшиво. Дирижёр говорит, что они должны звучать как одна скрипка, как одна виолончель, но звучат в итоге, как какофония. Деревянная спина застывает твёрдо, уверенно, а плечо онемело настолько, что в нём начало беспрерывно стрелять. В продыхах между профессиональными комментариями, рука падает плетью на острое колено и пульсирует воспалёнными мышцами. Потом — смена нот; льётся симфония Дворжака. Он старается: прижимает струну плотно, смычком ведёт размашисто, так, что канифоль всплывает молочной дымкой в воздухе. От перенапряжения пальцы дрожат и скользят по липкому грифу. Напарник слева спасает положение: вместо написанного двойного форте, он играет целых шесть и это хорошо перекрывает неправильное звучание. Акустика более, чем приемлемая: слышно каждый вздох, скрежет, шуршание и перешёптывания. А ещё слышно, как никогда, что играют они «кто в лес, кто по дрова». Дирижёр — иностранец, знающий на их языке только «Отлично», «Отвратительно» и «Мудак». Слова почти интернациональные, подходящие в любой ситуации. Когда контрабасы вступают вовремя, то он кричит: «Отлично!», а когда один из них начинает сбиваться, то вместо «Отвратительно!» рявкает «Мудак!» — и это показатель того, что дирижёр — маленький круглый мужичок — в гневе. Половина их цирка на выезде думает, что он англичанин; кто-то выдал абсурдную мысль, что по национальности тот не иначе, как француз. Какузу сказал, что это определённо еврей и — все подхватив, начали называть его ласковым: «Жид». Дирижёр только смеялся в ответ. Ему нравились ребята и те корки, которые они постоянно мочили. Возможно, поэтому их до сих пор всех не уволили. И даже концерт организовали и не какой-то там, а масштабный: в программе и Чайковский, и Моцарт, еще и Баха прихватили за компанию, а, чтобы окончательно добить слушателя, втиснули Вагнера, который хоть не в струю, зато солидный и вдохновляющий. По репетициям выходил завал. Два дня в душном зале на жёстком стуле и под вечер у тебя не голова, а барабан на шее. Становилось легче, если кто-то особо щедрый решится пойти пропустить стаканчик-другой и заодно захватит кого-то с собой. Мол, не алкоголик, а так — для расслабления. Тогда и угощал, а потом ещё и ещё, и по итогам платил за соседний столик, где какие-нибудь представители кавказской национальности начинали улюлюкать и спешить брататься. Каждый день одно и то же. Дом, поход в магазин, работа, бар, дом. Иногда получалось, что бар растягивался сразу до работы: время летело так, что его не замечали. Вроде бы выпил бокал, а уже звонят и спрашивают, придёшь ли ты на репетицию. Идти, как правило, не хотелось. Потому что было это ощущение, когда всё знаешь и умеешь; когда ты вообще молодец, а все остальные постольку-поскольку. Лыка не вяжешь, пока держишь у уха телефон, а как только звонок сбрасывается, то к соседу обращаешься чуть ли в отчаянии. — Бар закрывается через час. Помоги нам Господь. Бог помогает, однозначно. Посылает такие тяжёлые трудовые будни, что хочется лезть в петлю. И светом в конце тоннеля выступает, конечно же, бар, где ты уже постоянный посетитель с золотой картой. Не всё так плохо, думает Дейдара, когда наливает себе пятый бокал скотча. Пойло отличное, развозит тушу на раз, да так, что даже жадность тревожится — а надо ли ещё? Надо, разумеется. Добру пропадать негоже, особенно, когда заплатил за это бабки, которых всегда ни на что не хватает. — Не всё так плохо, — повторяет вслух его мысли Суйгецу. Отличный малый. Немного повёрнутый выше пояса, но кто нынче нормальный? Верно, никто. У каждого тараканы свои: большие и маленькие, блестящие и глянцевые, хрустящие и мягкие. Вот посмотришь на человека и подумаешь, что у него определённо прусачок, а потом понимаешь, что нет — настоящий таракан. С усиками и цепкими лапками. Гадость несусветная. У Суйгецу было два, а там и целых три, таракана. Настолько себе на уме — его и люди вокруг никак не волновали. В варёных глазах они все выглядели декорациями к какому-то затянувшемуся представлению ни о чём. Вся его жизнь — ни о чём. Вроде есть, а вроде и нет её. В двух словах, подвешенное состояние. — Скучно, — продолжает он, допивая свою порцию. Держит стакан странно; Дейдаре было бы неудобно так пить: через руку, придерживая безымянным и большим пальцами, оттопырив мизинец и согнув указательный. — Ты понимаешь, дружище, делать совсем нечего. Хорошо сидим тут, в баре этом вонючем, но ты подумай насколько это скучно. Пьём и пьём без перерыва, говорим о всяком непотребстве, а есть ли в этом смысл? Ну нет, дружище, его нет. Мы просто убиваем время и свою жизнь. Мы самоубийцы. Дейдара внимает, хотя думает, что эти откровения не больше, чем пьяные бредни. Пьют они потому, что хочется снять стресс, а не потому, что хочется сдохнуть. Если бы люди задумывались о том, что алкоголь их убивает, они бы и пить перестали. Экономика сразу бы ушла в ноль, ибо алкоголь — это предмет первой необходимости. Особенно сейчас, когда всё неспокойно в мире. А так закинулся и пошёл делать своё дело. Не загашенный в стельку, а всего лишь подшофе — ещё в рассудке, а не в каком-нибудь нелицеприятном угаре. Вот сейчас они тоже допьют и — на работу. Привычная последовательность: со всеми поздороваться, партии рассортировать, штрихи поставить, сесть и играть по указаниям дирижёра. Когда попадаешь в такую богадельню, то кажется, что это сложно. Чуть позже всё отрабатывается до простого механизма, твои руки действуют быстрее, чем думает голова. А потом, когда уже стаж натягал приличный, то чувствуешь, что вся эта работа такая же простая, как лузгать семки во дворе. Не огород, но пальцы в мозолях. Вспухают бугорками, надуваются и лопаются как шарики. И болят, и ноют — вместо эластичных подушечек, появляются шероховатости. Неприятно. Эти пиццикато просто выбешивают. Бывает, что в одном произведении пощёлкал по струнам, как на балалайке и, дело с концом. А случается, что пьески одна за другой идут, и под конец пальцы то немеют, то затекают, то вообще становятся деревянными от перенапряжения. И думаешь, что вот — ладненько, придёшь в свою берлогу и дашь отдых всему телу, а нет — надо позаниматься, потому что завтра концерт в огромном зале на две тысячи мест. Бросил бы всё, если бы была возможность. Иначе грозит чисто житейское, обывательское, такое же ни о чём, как и у Суйгецу. Надо же как-то существовать на этом свете, если жить не получается. Получается, только напиваться и всегда вдрабадан. Всегда так, что наутро не помнишь своё имя и какой размер сисек у Конан, хотя об этом знали все — и в оркестре, и в музыкальном мире, где слишком тесно даже для одного. Прохладно на улице, а в баре духота. Их не выгнали, но время поджимало, посему пришлось уйти. Можно сразу на работу, тут недалеко — буквально три квартала и уже на месте. Суйгецу постоял, пошатался для приличия, потом опомнился — достал смятые купюры и давай разворачиваться обратно. — Я это… Заплатить забыл. Погоди маленько, я кабанчиком туда и назад. — Да оставь, я уже за двоих дал. Суйгецу посмотрел, как милостью одарил. В кулаках деньги помял и сунул в карман нарядных штанов — ещё с выступления не переодевался, так и наведался в бар. — Ну ты, благодетель. Помогаешь всем: и бомжам, и пьяницам, и шлюхам. А сам-то? Тебе кто поможет? Сам не сможешь — не видишь даже. А другим неохота нянчиться с тем, кто их из дерьма вытащил. Ну, что? — Ничего. Болтаешь много. Заплатил и заплатил, теперь тыкать этим будешь? Если так принципиально, то давай сюда свои копейки, сделаем вид, что на одной ноге жировали. Не даст. Глаза будто очистились от молочной алкогольной завесы и вновь заискрились ехидными нотками. Хозуки такой весь развесёлый, стоит не ровно даже — весь по дуге заворачивается, улыбается кривовато, а потом деньги вытаскивает и машет ими перед носом. — Вот дурачьё! Ты сам, сам решил, что надо за двоих вывалить. Значит, угощал! Ну, то и молодца, что вызвался таким щедрым побыть, я по итогам и сэкономил хорошенько. Ай да, Джей, ай да благодетель мой! И посмеялся со своих же слов. Сложил банкноты ровно, и цивильно в портмоне спрятал. Всё нашлось: и зажим для зелёных, и карточка постоянного выпиваки, и жужжалка блестящая. Славный малый, да хитровымаханный. С ним глаз да глаз нужен — поставит подножку в самый неприглядный момент и станет худо совсем. А так нельзя, так ненужное попадалово. Да и от кого? От человека, с которым бок о бок крутишься много лет. «Вот это змея», — пронеслось в голове. Хмельной, тяжёлой и больной — перепил слегонца. Ну то на радостях — завтра последний концерт, а послезавтра уже заслуженные выходные и бар. Потом можно наведаться к Ино, пошалить с ней как следует, чтоб в яйцах не тянуло до пульсирующей боли. И тогда дела в шляпе — абсолютно все и вся. Суйгецу бы сказал, что он красавчик: всё чётко по схеме, без отклонений вправо-влево. Ну, кто так ещё делает? В смысле, придерживается плана действий, нарисованного заранее. Мало кто, потому что это сложно. Это самодисциплина. Легче импровизировать на ходу, ибо импровизация ещё никого не подводила. Оптимальный и выигрышный вариант; «бюджетный», — говорил отец. Чёртов сукин сын, толкующий о здравых вещах, но не придерживающийся их в реальности. Так часто и бывает: говорит красиво, высокопарно, а на деле простой кусок дерьма; вляпаться в такое — себе дороже. И самое главное, что не угадаешь, где тебя поджидает такое чудо. Вот, мать его, к примеру, поджидало в автосалоне. Она приехала на барахлившей машине за помощью, а получила ветреного мужа и двоих детей. Когда их поспешному браку стукнуло шесть лет, отец решил, что пора двигаться дальше. Выстроил домашних в шеренгу и бодро отчеканил: — Мне дали новый заказ. Серьёзный, но не тут. Папа уезжает, но вы не скучайте! Не скучала только мама. Злая и брошенная. Дейдара же сильно огорчился, хотел плакать, но сестра это делала за него — не переставала наматывать сопли на кулак все те годы, когда их отца не было рядом. Вспоминать тошно все расстройства, которые их преследовали. Всё завязывалось на том, что помимо барахлящей машины у мамы добавилось двое барахлящих детей — несамостоятельных и вечно больных. Куроцучи не подходил климат. Ей вообще ничего никогда не подходило — она вечно выглядела максимально болезненным человеком. Мама не вытягивала две работы, и постепенно начала сдаваться: в больничных счетах рисовались заоблачные цифры. Хотелось простого человеческого, чтоб всё закончилось. Дейдара этого желал, как и встречу с отцом. Надо же было увидеть того, кто так бессовестно смылся и не вспоминал о существовании семьи много лет. Много лет — это больше десяти. Тогда и Куроцучи, отправленная в деревню к родственникам, начала идти на поправку. И мама нашла работёнку с зарплатой, позволяющей приемлемо жить вдвоём с сыном. И по-прежнему барахлящей машиной. Потом абсолютно случайно ему повстречался Суйгецу — этот мудак, не знающий границ. Он сказал, что ему всё можно и Дейдара поверил, потому что самому никогда ничего не разрешалось. Они музицировали днями напролёт, пили, и вели душевные беседы о возвышенном. В те дни Дейдаре казалось, что у него мир в кулаке. — Держи крепко, — Суйгецу смотрел внимательно, словно в руках действительно находилось что-то важное. — Тогда удача от тебя не отвернётся. В ладони лежала золотая монетка с выгравированным китайским драконом. «На счастье!» — сказал кто-то и разбил бокал о пол. Это был какой-то там новый год, который они встречали молодым коллективом. Много незнакомых лиц, голосов и запахов — от всего этого голова шла кругом, а свинцовые веки норовили плотно закрыться. — Народ, ну что? Будем трахаться или пить? — Давайте сначала пить, а потом уже… — Предлагаю совместить полезное с приятным: глоток, толчок, глоток, толчок! Все смеялись. За окном нещадно лупил снегопад, окончательно заметая улицы. На лестничной площадке курили несколько духовиков, о чём-то тихо переговариваясь. По лестнице неспешно поднимался Кисаме — матёрый и крепкий, со злыми глазами и проседью на висках. Говорили, что по молодости он стоял выше рядовой «шестёрки», но никто не знал наверняка, было ли это так на самом деле. — Импортное шампанское — это вам не хухры-мухры. — Сказал он, ставя полный ящик на стол. — Развозит на раз, если добавить огня. — Ты что, клинья к молодёжи подбиваешь? — усмехнулась Конан. Прямая, собранная, и словно бесконечно далёкая от их реальности — Дейдара видел её как скользящую тень, а не человека, которого можно поймать. — Брось, — Кисаме отмахнулся, откупоривая бутылку. — Среди нас неумных нет. В ту ночь Дейдара впервые напился до беспамятства. Ему наливали и он не отказывался, говорил тосты, улыбаясь, сам не зная чему. Было хорошо; просто хорошо, без всяких преувеличений. Когда они все прощались на следующее утро, их преследовала светлая грусть. Снег продолжал идти крупными хлопьями, и не переставал ещё несколько дней подряд. После этого потянулись бесконечные будни. Дейдара взял цель попасть на конкурс, лишь бы дома не просиживать штаны. Душа требовала суматохи, взрыва, чего-то такого вопиющего, чтоб напрочь уносило сознание. Дейдара тыкнул пальцем в небо и ему выпала «Испанская симфония» Лало. Менять программу он не стал, всецело отдаваясь ей. Аккомпаниатором вызвался быть парнишка, дружно шагающий в ногу с Суйгецу. Представился как Наруто, улыбнувшись одними губами — пронзительные глаза оставались такими же холодными, как воды Балтийского моря. Дейдара молча пожал руку. — Там проигрыш почти в 24 такта; можем обрезать, если хочешь. Ещё скажи, в каком темпе играть собираешься? — Виваче, — не задумываясь сказал Дейдара и ощутил, как немеют пальцы. Наруто посмотрел цепко, будто оценивая. Не удивился, и не высказал, что Дейдара дурак. Играть в семь раз быстрее, чем положено: это что, вызов? — Уверен, что потянешь. — Вытяну. — Весело пообещал Дейдара и раскрыл ноты. Хуже всего получалась смена ритма. Даже переходы звучали не столь отвратно, как отдельные фрагменты, где требовалось сыграть то триоль, то квинтоль. Где-то вибрато выходило смазанным, словно струна мяукала. Ничего, давай ещё раз, ты главное не нервничай, говорил Наруто, вяло стуча по клавишам. Даже в партию уже не смотрел — наизусть выучил за время репетиций. Для приличия только перелистывал листы, блуждая рассеянным взглядом по нотному стану. — А почему Джей, кстати? — спросил он, когда они закончили. — Что? — Тебя Джеем называют. Это твоё имя? — Скорее, новая версия. Американцам так удобнее, вот и закрепилось. Ещё его так любила звать сестра. У самой имя изменить было сложно, поэтому всячески отыгрывалась на брате. Звонила и тянула «Дже-е-ей», а потом начинала смеяться, будто сказала нечто ужасно забавное. — Я видела американцев. Ты на них совсем не похож. — Где ты их видела? — В интернете, где ещё, — Куроцучи отпила из чашки, изображение на экране пошло пикселями, а потом вновь стало чётким. — Решила английский подтянуть, вот и попадаю иногда на коренных. — Ты что, в чатах знакомств сидишь? — Бери выше, братец, — она наклонилась близко к камере и снизила голос до шёпота. — В видео-рулетке. Это позже Дейдара узнал, что подобные вещи называются «вебкам». Молодые девчонки стремятся общаться с иностранцами, чтобы вырваться в лучшую жизнь, повидать мир. Иногда это заканчивается слишком трагично, но об этом не задумываются, пока колокол не зазвонит. Дура, подумал Дейдара, маме говорить не стану. Пусть живёт в неведении, считает, что дочь в надёжных руках родственников. Сам он тоже лезть не будет, потому что каждый человек должен своей головой жить. Если в ней неразбериха, то как он своё вложит? Суйгецу выручал из раза в раз. Пить можно до концерта, после концерта, во время концерта, но никогда! — вместо него, говорил он, заказывая шоты. Они пили не чокаясь, иногда на брудершафт. Так было легче поднимать планку до потолка и прыгать к ней, пока есть подходящий настрой. — Не хочешь попробовать оседлую жизнь? — спросил как-то Суйгецу. Он был уже в стельку пьяный, еле подбирающий внятные слова. — У нас ушло пару скрипачей, кто куда рванул по контрактам, а звучать же как-то надо. Он согласился. Не понял как, но под утро они завалились к дирижёру — тогда это был субтильный и вытянутый Орочимару; кореец с северной части, выезжающий раз в пять лет из родной страны на гастроли в сборных оркестрах — где он заявил заспанному лицу, что готов трудиться как не в себя. После этого многое поменялось. В первую очередь то, что времени не осталось совсем — оно полностью уходило на репетиции. Они бывали двойными, а в особо острые моменты и тройными. Это когда пришёл в девять и ушёл в девять. Никто не жаловался, хотя порыв был нестерпимым. Достаточно было посмотреть на дирижёра, чтобы понять, что он батрачит за всех них вместе взятых. И делает это молча, с достоинством. Вот тогда-то, в первый их Гала-концерт, когда они решились играть «Нюрнбергские мейстерзингеры», Дейдара встретил своего отца. Тот пришёл с какой-то бледной неулыбчивой дамой, то и дело крутившей в руках винтажный веер. Вспоминая сейчас это событие, он обнаружил, что толком не помнит своих эмоций. Словно смотрел немой ролик на просторах интернета. Не чувствуя ни рук, ни спины, ни ватной головы, он стоял на сцене под горящими прожекторами и слушал бурные аплодисменты восторженных зрителей. Ничего не видел, но знал, что здесь сотни людей, разных и непохожих друг на друга, и все они пришли в этот зал, чтобы окунуться в прошедшую эпоху, чтобы насладиться музыкой былых дней. Он держал себя силой воли, даже не моргал, когда подбегали с массивным фотоаппаратом и вещали, что эти «памятные кадры будут напечатаны в газете творческих новостей и событий». Ему пожали руку, кто именно, он уже не мог вспомнить, похлопали по плечу и сказали, что он стоический парень, не налажал в штаны, хотя, стало быть, боялся? Очень, я действительно чуть не обделался, ответил Дейдара, и тогда его прижали к груди с одобрительным похлопыванием по хребту. — Сегодня мы снова не сдохли, и смогли показать, что искусство — это намного больше, чем просто мир. Это вся вселенная, сказал отец, терпеливо поджидавший у гримёрки. Ещё он сказал, что очень скучал, и нет, ни в коем разе не забывал о сыне, о дочери, о барахлящей машине — а что, мама её до сих пор не сдала на металлолом? — и о том, что они с мамой всё так же не разведены официально. — Мужайся! Я вот что тебе скажу, я ведь поскитался, хоть и сматывался не так, как планировал. Ну нет. Осталась бы она тогда радостной, простила бы, наверное, даже самую большую мою глупость. Я-то убрался с бабками, сынок. Раз и готово! Они же мои, в конце концов; твоя мать сроду не работала, даже не ведает, что это такое. Её хватало лишь на вождение машины, благо, хоть это научилась делать. — Ты ко мне подошёл, чтоб эту пургу нести? — спокойно уточнил Дейдара. Думал, что кулаки сами взлетят и врежут в это самодовольное табло, но всё оказалось прозаичнее. Сил не было ни на что, особенно на то, чтоб лишние телодвижения совершать. Постоял, послушал бред сивой кобылы, а потом развернулся и двинулся в гримёрку. Сейчас бы винца навернуть… — Да погоди, чего ты как не родной? Ну, брякнул не подумав, теперь злиться будешь? — Понятно всё с тобой, — протянул Дейдара почти что дружелюбно. — На хуй иди. Мосты сами развелись, не пришлось усилий прикладывать. Когда вернулся с концерта, то сразу матери сказал, с кем повидался. Она точно дар речи потеряла, схватилась за стену, словно ноги не держали. Смотря на неё, Дейдара подумал о том, что она, как и большинство женщин, продолжала надеяться, что наглухо отбитый муженёк вернётся. Не вышло. — Скоро зазвездишься и начнёшь нас непутёвых стесняться, — начала Куроцучи очередную шарманку, стоило им созвониться в скайпе. — Или, что более вероятно, ты наш язык окончательно забудешь и заделаешься аристократкой голубых кровей. Сестра прервала связь первой. Дейдара успел заметить, как раскололось её миловидное лицо трещиной обиды. Стыдно почему-то не было. Ещё с детства он уяснил одну простую вещь: если его не трогать, то он может быть даже добрым. Видимо, об этом стали забывать, а зря. Куроцучи, кажется, тоже это поняла. Не звонила достаточно долго, пока сама мама не попросила её набрать. На работе их гоняли, как чертей. Вторая Симфония Малера шла на редкость туго: символичное «Воскресение» никак не наступало. Все нервничали пуще прежнего, кроме дирижёра — он оставался относительно собранным вплоть до генеральной репетиции. На ней он впервые вышел из себя. Всегда степенный Орочимару сорвал голос, пока его не попустило. После этого они сыграли отменно, даже лучше, чем в прошлые разы. Прилив сил случился внезапный: не ожидая от самих себя такого душевного подъёма, их оркестр забабахал такой концерт, что люди падали со стульев от переполняющего восторга. Был полный аншлаг. Душила бабочка, пот лился градом, и влажные пальцы скользили по струнам, играя абсолютно не те ноты, которые были написаны в партитуре. Всё равно! Не останавливаться, держать лицо, терпеть и играть дальше, даже если ни черта не видно из-за слепящих глаза софитов. Боковым зрением следить за напарником, бросать взгляды на бешено машущего руками дирижёра. ...Растворяться в музыке. ...Слышать на периферии сознания бурные овации и рёв толпы. Кто-то рявкнул «Браво!» и его поддержали, заголосили, захлопали громче. Подняться со своего места, переживая короткую судорогу в онемевшей ноге, вцепиться в скользящую из рук скрипку, чтобы не упала, не раскололась, не расстроилась, бесцельно смотреть в зал и улыбаться зрителям. ...Перед уходом коротко поклониться, последовать за напарником, уводящим за кулисы. Проверить наличие нот подмышкой. Облегчённо выдохнуть, оказавшись в неосвещённом месте. ...Ощутить объятия коллег, поздравления и похвалу, что выступили просто невероятно! Полный отпад, играли как звери, долго тренировались, наверное? Да не то чтобы… Просто ответственно подходим к делу, это же всё-таки наша работа, а её надо делать хорошо. — Профессию не выбирают, — заявил Какузу, оставаясь трезвым как стёклышко. Взял бокал в руку только для приличия, чтобы не выслушивать нытьё своего напарника. — Не соглашусь, — ответил Кисаме, хотя обращались не к нему. — Иногда просто не дают право выбора, ставят перед фактом, а человек принимает ту участь, которую ему приписали. Может он был бы хорош в другом ремесле, но попробовать не было возможности. — Звучит как тост. Наливай, выпьем! — заорал Хидан. Первую бутылку они открыли ещё до начала концерта; после окончания они распивали уже пятую. Далеко не предел. Кто-то предложил не мелочиться и продолжить в каком-нибудь клубе. Может у кого квартира пустая?.. Ой, нет, я с девушкой живу, она рада моему пьяному рылу не будет, сказал один из духовиков, а другой из струнников предложил поехать к нему в частный сектор — там двухэтажный дом, много места, туалеты работают исправно. Проблем никаких не будет. Дейдара обнаружил себя на заднем сиденье чьей-то машины, зажатым между Кисаме и виолончелистом, имени которого по какой-то причине не помнил. — Ты чё, рубишься? Рановато ещё, — Хошигаке выглядел опасно в глухом свете опускающихся сумерек. — На эмоциях развезло. — Пить надо меньше, — недовольно прозвучало возле уха. Дейдара медленно повернул голову. Уставился на говорящего, будто видел в первый раз. Холодные непроницаемые глаза, точёное лицо, и блеклая россыпь веснушек на коже — всё, что он успел рассмотреть перед тем, как они заехали в тёмный тоннель. — Как-нибудь сам разберусь. Посмотрели на него с вялым интересом. Ответ, видимо, прозвучал ожидаемо, так что виолончелист отвернулся к окну. За ним мелькали мрачные постройки, голые деревья, и редкие прохожие. Разговор не вязался, все сидели молча, слушая урчание мотора. Машину вёл Какузу, единственный, кто не планировал сегодня напиваться в стельку; на пассажирском месте кемарил Хидан, запрокинув голову. На самом деле, уже ничего не хотелось. Разве что, лечь спать и проспать год. Напряжение давало о себе знать: мандраж отпускал весьма неохотно. Дейдара размял кисти, отмечая, что их словно заклинило — они неприятно ныли, как при ушибе. Почувствовал на себе чужой взгляд, вопросительно поднял брови, мол, что? Ему отвечали безмолвным: «ничего, дурак, просто кисти как раз таки должны дышать при игре, а не быть деревянными». Возмущаться он не стал. Пытался вспомнить имя, но не мог. А знал ли он его вообще? Никогда же толком не общались. — Слышь, останови вон там, мне отлить надо, — проворчал Хидан, отстёгивая ремень. Какузу притормозил у обочины. Они выехали за пределы города, дальше начинались районы, именуемые частными секторами. Напоминали маленькие посёлки, со своим укладом и темпом жизни. Оказывается, их коллега был не из простачков. Вот теперь и узнали. Покатили дальше, как только Хидан заправился. Колосники уже горели, бойкое настроение возвращалось. Ехать им сколько ещё?.. — Следующий поворот направо, — указал Кисаме. — Ищем дом с белой крышей. — Не стильно нихуя, — Хидану уже было скучно. Принялся играть брелоком на ключах, лишь бы руки занять. — Вот если бы она была красной, то выглядела намного презентабельнее. — Обязательно сообщи об этом нашему дорогому другу, может он впечатлится и решит сделать ремонт. — Толковая подсказка, надо будет воспользоваться. Прибыли они последними: остальные их уже ждали в огромном дворе. Множество кустарников, диких цветов и маленьких фонариков вдоль узких дорожек, вымощенных брусчаткой. Всё выглядело со вкусом. Кто-то не удержался и присвистнул. Сказали коллеге, что хата классная, прямо располагает к тому, чтобы сливу залить! Нельзя себе отказывать в таком-то желании. — Чего застыли? Проходите, давайте. Не надо стесняться отдыхать. — Дружище! Я за себя только чуточку выпью, а вот за тебя!.. Не жаль и печень свою, честное слово. Обычно так начинались все попойки. Один сказал, второй подхватил, третий уже наполнял рюмку. Когда четвёртый заканчивал тост, пятый уже закусывал. Действовали слаженно — годы тренировок не прошли даром. Дейдару уносило в далёкие дали. Вместо того, чтобы поддерживать коллективный дух, он забылся в звучащей музыке. Тихо-тихо играл магнитофон: старого выпуска, с характерным дребезжащим звуком. То была «Финляндия» Сибелиуса. Симфоническая поэма напоминала море — ледяное, катающее могучие волны и опасно тёмное, глубокое. В нём можно было утонуть, если отдаться течению, закрыть глаза и расслабиться. Тело станут подхватывать вязкие воды, омывать, притягивая вниз, ближе ко дну. Вокруг дрейфующих ледников, закружат злые голодные чайки, опускаясь всё ближе к глянцевой поверхности и касаясь своим круглым брюшком воды. А потом стремительно взлетят, теряясь в серо-монотонном холодном небе. Звонко заиграли французские горны, тромбоны, трубы, тубы и флюгельгорны, выдерживая стройный и звучный аккорд. Вступили скрипки, запели альты. Послышался низкий голос контрабаса, перетекающий в средний тембр виолончели. И арфа, как кроткий луч света, скользнула плавной гаммой на свежий мягкий снег. Как же хорошо… И как же невыносимо дико. — Нет, ты послушай! Дело было в марте 19ХХ года, я тогда только окончил консерваторию и рванул на всех парах в мир, именуемый «взрослым». Нас же как учили? Что всё должно быть чинно-благородно и по высшему разряду! Ну я так и привык. Вылезать из телесной оболочки — это у нас в крови. Я такой же фортель отмочил, когда проходил прослушивание в Национальный Шведский оркестр. Конкурс был бешеным: на два места почти семь сотен желающих. Причём категории были разные — хотели скрипача и флейтиста. Представьте себе такую картину: вы прилетаете весь взмыленный, из аэропорта мчитесь прямиком в Национальную филармонию, потому что время уже поджимает. Таксист не бельмеса по-английски, поэтому на объяснения уходит ещё добрых пятнадцать минут. После стодолларовой купюры он как будто начинает понимать тебя лучше. Уже прибыв на место, приходит чёткое осознание, что упасть лицом в грязь никак нельзя. Костюмчик в туалете пригладил как мог, волосы зачесал, лицо умыл, надушился, проверил ширинку — марафет наведён и становится не так страшно. Дальше следует подготовить свою «подружку». Скрипку я отполировал ещё до поездки, так что мне оставалось её только настроить. Смычок я канифолил, наверное, десять минут, пока пребывал в тяжёлой думе. Не верилось, что нахожусь здесь, за границей, вдали от мамки с папкой, от друзей. В какой-то Швеции, стране, о которой ни слуху ни духу бо́льшую часть жизни. Меня почти хватал Кондратий, поэтому, когда сообщили, что пришла моя очередь, я чуть не потерял рассудок. Вот, что хочу сказать… Стоять на большой сцене в центре, куда падает яркий свет одиночного прожектора — волнительно, особенно, когда вокруг тебя темно и непонятно, есть ли люди в зале, где они сидят и сколько их. Пальцы бегали по струнам сами, я даже толком не следил. Канифоль витала в воздухе как серебристая пыльца бабочек. Красиво, но недолговечно. Ни одну ноту не забыл, не сбился ни разу, хотя руки жутко тряслись. Жидкие хлопки донеслись аж с потолка, так показалось в первую секунду, когда закончил. Жюри было четверо, лиц я не рассмотрел. Они сказали, что это было фантастическим выступлением. Они всем там говорят, чтоб не спровоцировать разрыв сердца после долгого волнения. Я поблагодарил и вышел, стал ждать. Вот в такие-то моменты неизвестности, начинаешь остро ощущать окружающий мир. Реальность видится более ясно. Люди заходили и выходили, некоторые из них не сдерживали слёз. Я, в принципе, на многое не рассчитывал, в мыслях готовясь лететь обратно — самолёт был тем же вечером. После двойного эспрессо из автомата меня позвали в тот огромный зал. Я снова встал на середину сцены и уставился на человека перед собой. Не поверите, но это был сам директор Национальной оперы. Он с жаром пожал мне руку и заявил, что я произвёл фурор. «Летающие руки!» — вот так меня прозвали между собой. Их это впечатлило, заинтриговало и заставило дать мне ещё один шанс. Я сыграл «Дьявольские трели» Тартини и «Боже, храни королеву» Паганини, которые выучил относительно недавно. Мне аплодировали стоя, не скрывая своего восхищения. Из всех семи сотен отобрали только меня и двух девушек, одна из которых была русской. Директор не постеснялся броситься с объятиями, приговаривая: «инкредибл! инкредибл!». Каждый из жюри не поскупился на доброе слово, меня буквально провожали в аэропорт со слезами на глазах. Это потом уже, подходя к такси, директор наклонился и с чувством признался, что мать их! Всё проплачено богатыми поляками, и тех двух мест, на самом деле, давным-давно нет. Совсем неудивительно! В глубине души я уже знал, что так будет. По крайней мере, им хватило чести об этом сказать вот так открыто. Швецию я так и не посмотрел, кстати, но опыт получил. А потом и вовсе перестал думать о таких глупостях, как заграница-родина. Потому что понял — у музыкантов принадлежности нет, они везде свои. Толкающий речь ухнул и стал чокаться. Перестук стекла, как чёток, вывел Дейдару из муторной полудрёмы. «Финляндия» давно не играла и не качала на своих волнах — вместо неё с фанфарами заявился Россини. Моталась кассетная плёнка в раритетном устройстве — такие магнитофоны уже не выпускались. Дейдара сделал громче, и поднялся с кресла. За окном снова кружились крупные снежинки, неспешно падая и тая на земле. — Я думал, что ты ноги протянул, — раздалось у дверного проёма. Дейдара обернулся. Виолончелист стоял облокотившись о косяк плечом, с печатью скуки на лице. — А, это ты… Как видишь, ещё нет. — С таким подходом осталось недолго, — в голосе послышалась усмешка. — Хочешь меня жизни учить? — абсолютно спокойно поинтересовался Дейдара. Тот пожал плечами. Оторвался от своего места и прошёл в комнату. Встал у магнитофона, медленно снижая громкость. — По большому счёту, это не моя обязанность, — сказал он. — Ну так и не бери на себя много. Помолчали. Россини теперь звучал совсем тихо, почти неслышно. Где-то восьмая минута «Сороки-воровки», отметил про себя Дейдара. — Ты к нам на постоянную основу? — продолжил тот, спустя паузу. — Не знаю, может быть. — Не советую. — Что? — Плохо расслышал? — чужие пальцы в один момент провернули тумблер и музыка стихла окончательно. — Мой тебе совет: отыграешь последний концерт в сезоне, а потом уходи. — Это почему же? — начал злиться Дейдара. Хмель как рукой сняло, зато раздражение наполняло под завязку. — Да потому, что не твой уровень, — на него посмотрели так, что спёрло дыхание. Холод сквозил в глазах напротив поистине тотальный. Мрачный, тяжёлый взгляд. Нехороший. Неживой. — Играй, пока пальцы целые, — не прозвучало, но осталось на губах. Невысказанное и честное. Ядрёное. Дейдара сам не заметил, как остался один. Домой он добирался как попало: сначала его вызвался подвезти какой-то парень из ударников, а после подобрал Какузу, который совершил крюк, чтоб закинуть домой отрубившегося Хидана. Остальные разъехались кто как мог. Некоторых забирали вторые половинки, ибо работёнку-то никто не отменял! Завтра опять двадцать пять: репетиция на три часа, для прогона скользких моментов. Сидеть с головной болью, сушняком, заплывшими глазами… Слушать недовольные замечания дирижёра и мечтать о том, чтоб поскорее всё закончилось. Какая же неблагодарная у них работа… Вспомнился рингтон на мамином телефоне — «И Ленин такой молодой!»… ...«И юный октябрь впереди» — пела она за рулём машины. Когда они проезжали памятник советскому вождю и мама спросила, кто это, то Дейдара ответил, что это — «человек, написавший много книжек; ну, и прочитавший тоже». Тогда это была чудесная летняя пора, с блаженным солнцем и морским бризом. Потом этот памятник закрыли на реставрацию, пока совсем не снесли. Сейчас там была голая площадь с разбитыми плитами, облезлыми деревянными лавками и сломанными урнами. Никакого духа огня, никакого величия! Всё кануло в небытие, исчезло. Своя голова оставалась на плечах, хотя грозилась скатиться. Бешеная усталость валила с ног. По лестнице Дейдара взлетел на последнем дыхании. — Пальто надо вешать на плечики, в шкаф, чтоб не мялось, — мама на кухне что-то усердно нарезала: быстро стучал нож о доску. — Я сестре позвоню, — бросил Дейдара, разуваясь на ходу. — Пальто… на плечики… чтоб не мялось, — невнятные обрывки слов. Куроцучи долго не поднимала. Звонок успел сброситься дважды, пока она не перезвонила. — Чего тебе? — с наскока начала сестра, поправляя камеру. — Услышать хотел, что ты в порядке. — Да нормально всё со мной, — ответила без энтузиазма. — Лучше расскажи, как твой концерт прошёл. — Уши вроде ни у кого не завяли, — сказал Дейдара весело. Куроцучи это выражение страшно понравилось. Она засмеялась, хлопая ладонью по столу. — Юморист! Ну и хорошо, что обошлось без происшествий. В скорости ей позвонил Чарли из Сан-Франциско и она поспешно распрощалась. Дейдара просидел какое-то время в тишине, а потом включил Сибелиуса. Ледяные воды тёмного моря, голодные чайки, низкое кобальтовое небо… ...В далёкой Финляндии, укутанной в белоснежные меха.