Комедианты

Музыка гремела. Эхо разносилось по узким коридорам; отталкивалось от стен и рассеивалось под самым потолком. Беспорядочно мигал свет в пыльных лампочках, слепил нагретый прожектор. Стучали литавры, гулко звучал барабан, искристой трелью бренчали колокольчики и отстукивал звонкий треугольник. Ксилофон отвечал обращением темы. Валторна подхватывала и продолжала: ля, до-диез, ми, соль-диез. Или — фа, ля-бемоль, до, ми-бемоль. После неё всегда вступал гобой, кларнет, альтовый кларнет, фагот, поперечная флейта, пикколо, басовая флейта. И только в конце можно было услышать голос саксофона. Они все играли что-то сумасшедшее. Некий хаос царил в зале, все эти тембры, пляшущие интервалы, дикие аккорды и тональности, меняющиеся из раза в раз. Глаза ничего не видели. Ноты сливались в одно сплошное пятно, чёрное и огромное. Рука дрожала и смычок начинал мелко подскакивать на струне. Стояла невыносимая духота. — Ля мажор, господа, это ля мажор. — Разве не фа-диез минор? — Мне казалось, что нам выдали до-диез минор. — Что ты несёшь? Это ми мажор. Все отзвуки постепенно стихали. Иногда кто-то тянул одинокую чистую ноту, как некий возглас. Альтист крутил колки. Недавно он поменял «до» и та теперь всё время расстраивалась, звуча на две октавы ниже положенного. Каждый чем-то занимался: кто коротко облизывал трость, чтоб не засохла, кто невесомо перебирал пальцами по клапанам, кто канифолил смычок, кто сортировал партитуры, кто протирал инструмент. Каждый сидел на своём месте и думал о том, что в зале стало отвратительно жарко, а на улице снова снегопад — случилась зима, со всеми её непригодными гололёдами и холодными ветрами. — Концерты-концерты-концерты… Постоянно так происходит! Они всё никак не кончаются, и репертуар этот чёртов, тоже никак не закончится. — Да закрой ты свою пасть, — сказал Хидан. Он был расслаблен, как после хорошего крепкого сна — или секса, когда вся усталость мигом слетает подобно налёту. — Мы даже не разогрелись, а ты уже ноешь. — Слушай сюда, — повернулся к нему флейтист. — Жизнь не бесконечна, как ты думаешь. И не тянется, как резина. Сечёшь? Я простые вещи сейчас говорю, так что, ты обязательно должен понять. — Я понял только то, что тебе пора отутюжить харю. Они бы подрались, подумал Дейдара. Подхватились с мест, но не двинулись ни на шаг. Мешали стулья, инструменты, пюпитры, плохое освещение, выглаженные брюки, в конце концов, коллеги тоже мешали. Под шуршание страниц и щёлканье струн — контрабасист повторял своё пиццикато — уселись обратно, заскользили ленивым взглядом по бесчисленным нотам, снова погрузились в рабочую атмосферу. Дирижёр куда-то вышел и до сих пор не вернулся. Возможно, пошёл проверять щитки — электричество взаправду барахлило. — Не нужно было нам открывать ту бутылку, — начал один из духовиков. — Паршиво мне теперь. — Гонишь как нулевой, — Хидан обращался к любому, кто заводил разговор. — Отвали, без тебя тошно. — Так дёргай, проблюёшься заодно. Перепалка оборвалась с приходом дирижёра. Тот вырулил из коридора в приподнятом настроении. Поднялся на сцену, встал за пульт, посмотрел в раскрытую партитуру. Потом будто вспомнил, где находится. — Ну нет, хватит с вас. Проваливайте. Домой собирались вяло. Некоторые оставались без движения, некоторые не спеша прятали инструменты в чехлы. Ещё одна репетиция подошла к концу. Кончался и день — часы показывали без двадцати восемь. Попрощались друг с другом, пожали руки, застегнули пальто, куртки, и разошлись в разные стороны. Футляр за спиной защищал от порывов ветра. Стемнело, начинался снегопад. — Снова ты. Дейдара обернулся. Позади стоял виолончелист, с которым они стали пересекаться чаще, чем хотелось бы. Неприветливый, отталкивающий тип. С ним было достаточно находиться на расстоянии во время работы, но после неё… Остановка была полна людей. Царило общее молчаливое ожидание, прерываемое свистящим ветром. Табло время от времени показывало номер транспорта и срок прибытия. Странное ощущение поселилось в груди. Словно Дейдара что-то упускал из виду. Что-то, что имело ценность. — Хоть мы бок о бок с тобой, но я без понятия, как нужно обращаться, — внезапно заявил он, когда на дороге показался какой-то автобус. Ответа не последовало. Маршрутка остановилась возле остановки, раскрывая дверцы. Из салона хлынули пассажиры, разбегаясь врассыпную. Дейдара наблюдал за этой круговертью с безликой тоской. Снег таял, превращаясь в слякоть: по ней топтались сотни ног, ездили зимние шины и перевозились санки. Из красоты создавалось уродство, и наоборот. Цикличность. Последовательность. Равномерность. Баланс исправно сохранялся в мире, даже когда наступали коллапсы. Когда казалось, что золотая середина утеряна. Когда вместо оттенков люди начинали видеть только два цвета. Когда… — Стоило бы запомнить тех, с кем проводишь бо́льшую часть времени, — сказали ему спустя чуть ли не вечность. — Меня зовут Сасори. … музыку стали забывать, и обращаться не к ней в поисках истины. — Я запомню, — улыбнулся Дейдара. Следующий автобус увёз хмурого Сасори, его виолончель, и ровное тепло слева. Остановка пустела, табло не пестрело номерами, и снегопад только становился сильнее. Пахло мёрзлой землёй и бензином. Руки сами достали плеер, пальцы размотали наушники. Поговорить с композитором через его произведения — вот, чего хотелось. … Вот, чего хотелось — поговорить с творцом через его искусную игру. Когда Дейдара попал на концерт сборного оркестра из Австрии, то твёрдо решил стать музыкантом. Именно после их выступления пришло полное осознание, что в музыке таится сила мироздания. В программе значилась «Сороковая симфония» Моцарта, «Седьмая симфония» Бетховена и «Готическая симфония» Годара. В тот момент, когда на сцену вышли музыканты, сдержанно поклонились и расселись по своим местам, наступила тахикардия. Когда же вышел концертмейстер, оркестр стал настраиваться. Звуки вразнобой разносились по всему залу, вибрировали в воздухе, и вместе с ними заходилась грудь в неровном дыхании. Дирижёр вышел последним: в своём чёрном строгом фраке, он выглядел тем человеком, кому неприлично шёл траур. Взмахнул рукой и тишину разрезали первые звуки. Это было откровение. Стоило вступать скрипкам, как случался взрыв. Те, кто исполнял, оставались нагими — их окутывала музыка; она переносила всех в какой-то неизведанный нездешний мир. Она вела с людьми беседу на своём понятном языке. Затакт, пам… пам-пам, постепенное крещендо, пам-пам… пам, секвенция, пам-пам-пам, реприза, обертоны. — Fortississimo! — внезапно закричал дирижёр. Он вошёл в раж, его было не остановить, и оркестр лаба́л как остервенелый. Без передышки, без вынужденных пауз. Энергетика была фантастической, на сцене творился цирк. Все вытворяли дикие вещи: как приложились своими ртами к инструментам, так и держали амбушюр до победного конца; как дотронулись руками к грифам, так раскачали их до непрерывного вибрато, шпаря смычками с такой силой, что волосы на них рвались. Какой же это был фейерверк! Дейдара чувствовал неприкрытый восторг. Сердце вылетало из грудной клетки, испарина покрыла лоб. Если бы стоял, то колени могли подломиться — эмоции переполняли. Возбуждение накатывало само. Неумолимо приближалось, заставляя судорожно свести ноги. Скорее поправить налившийся кровью член через карман брюк, чтобы не давил на ширинку. Жмурить глаза, чувствуя стыд. Переживать очередное потрясение и ощущать растекающийся жар. Оркестр играл, а Дейдара сходил с ума. Моцарт говорил, и он слушал; Бетховен вещал, и он слышал; Годар молвил, и он внимал. Он был там, с ними, и никак не здесь — с людьми, сидевшими рядом. — Я решил поступать в музыкальное училище, — заявил Дейдара, когда вернулся домой. После концерта его торбило и плющило: музыканты кланялись, и все неистово аплодировали, не отпуская их со сцены. На «бис» они исполнили «Марш Радецкого», после чего степенно удалились за кулисы. Он продолжал хлопать даже тогда, когда ряды поредели, и зал стал погружаться в полумрак. Это событие произвело неизгладимое впечатление, оставило свой след на многие годы. Уже минув юношеский возраст, Дейдара продолжал помнить те ощущения, которые испытал. Вопрос об образовании не стоял остро, но всем в семье стало легче после его слов. И мать, и сестра, и дальние родственники уловили, что это не очередные лясы о том, о сём. Баста! Пришло время брать свою судьбу в руки, задавать направление. Поступление в консерваторию сопровождалось предобморочным состоянием. Он справился не потому, что готовился, а потому, что считал, что если не пройдёт, то к чёрту эту действительность — убьёт себя и дело с концом. Его приняли. Больше того, ему поставили высшие баллы. Он впервые почувствовал себя умнее, чем есть на самом деле. Было хорошо и спокойно. Его не нужно было звать — он приходил сам. В класс Учиха Итачи тоже явился без приглашения, сел в аудитории и остался так, как остаются на жизнь. Педагог был фактурной персоной, которую уважали в музыкальном мире. Он же уважал правила и законы, но никогда их не соблюдал. Вместо раздельных нот он играл легато, вместо пьяно он давал форте, и вместо маркато он менял штрихи так, что музыка звучала как новая, только что созданная из ничего. — Талант — это не то, с чем родился, — повторял Итачи. — Это то, что ты можешь развить при должном усердии. Если есть полёт фантазии, желание делать не как делает другой, а как можешь сделать именно ты, то можно быть уверенным, что дело не прогорит. Итачи часто уезжал: он жил на две страны и работал на три. В Париже у него был брат, которого видели только на фотографии. Холодная красота — это наследственное. Всякие там неординарные мысли, выражения. Рождаются люди в одной семье, вроде бы разные, но находится схожесть в каких-то определённых вещах. Он появлялся редко, но всегда так, что каждое занятие становилось ярким концертом. За месяц до его приезда приходило письмо, в котором Итачи уведомлял, что везёт новый сборник редких произведений и, конечно же, они должны подготовить достойную программу к промежуточной аттестации. В один из таких приездов и случилось то, что перевернуло всё с ног на голову. Месяц подходил к концу, а привычного письма от Итачи не было. Никто ничего не знал, теряясь в догадках. Студенты репетировали, собираясь на квартирах. Философствовали, занимались, пили вино и читали книги. Вместо совершенствования мира, они начинали с себя — становились старше, лучше, мудрее. Прощались с детством и встречали взрослую жизнь; реальность, где нет сантиментов. Дейдара напился, повязал шейный платок, и отправился в консерваторию. В аудитории лежал забытый Стравинский: бесшабашный малый, умеющий превращать неприглядную повседневность в праздник души. Голова была хмельной, ноги еле держали. Прошёл забрать папку, а наткнулся на горящие угольки в чужих глазах. — Рад видеть тебя в добром здравии, — вкрадчиво проговорил Итачи. — Сыграешь? — Пиздец, пиздец, пиздец, — шёпотом повторял Дейдара, замерев с кривой улыбочкой. Он не мог решить, что делать: хватать папку и бежать? импровизировать на ходу? притвориться, что не расслышал? Играть придётся в любом случае. Координация подводила. Пальцы гнулись как пластилин, но сами руки не внушали доверия. Достал скрипку, дал «ля» на фортепиано, закрыл глаза, готовясь к неизбежному. Решил, будь что будет — главное, не останавливаться. Взмахнул смычком и понёсся как немой. Сам не ведал, что играл. Далеко не Стравинский, но и чёрт с ним. Игорёк, не сегодня, ты уж не серчай! Волосы рвались и висели, как на швабре. Если бы мог, то сломал бы скрипку одним нажатием пальцев. Играть так играть! Флажолет стал апогеем. Сделал и испугался окончательно. Витиевато подошёл к концу, встав как вкопанный. Пережитый стресс ударил в голову. Сердце стучало, пот стекал градом, а дальше… Брюки натягивались вздыбленным членом. Позориться тоже надо с достоинством, подумал Дейдара, и смирился. Кто знал, что педагог приехал, что письма никакого не отправлял — «закончились марки», что с самого утра сидел и ждал в аудитории своих нерадивых учеников. Повезло только Дейдаре: остальные даже не смогли подняться с постели. Всю ночь соревновались, кто споёт без фальши. Горло саднило, потому что он старался больше всех. Его хвалили, толкали на кровать и зажимали со всех сторон. Смеялись в ухо и говорили, что да, дружище, ты действительно невероятен. — Интересная интерпретация, — медленно сказал Итачи. Он задумчиво стучал пальцами по своему колену. — Не считая твоего развесёлого состояния, остальное меня устраивает. Высокая оценка вернула воинственный дух. Хотелось играть и творить. Не переставая наяривать, пока на пальцах не останутся красные отметины. Ему сказали, что да, ученик, ты действительно можешь удивлять. Ещё ему сказали, что брюки нужно брать на размер больше. Это продолжалось до того момента, пока их не собрали и не сообщили — «нам жаль, что вы остаётесь без педагога». Учиха Итачи уехал во Францию, к брату, оставляя им всем тёплые воспоминания и трепетную любовь к делу, которым они стали заниматься. Спустя несколько месяцев он умер от рака. Так кончилось то, что называют студенчеством. Из консерватории Дейдара выходил новым человеком, собирающимся внести свою лепту в искусство. Потянулась канитель. Камерные оркестры, ансамбли, квартеты, сольные выступления, джазовые бэнды сменяли друг друга, и в каждом месте ни у кого не возникало мысли, что Дейдара чужак. Он был как свой, то есть парень-рубаха, которого нельзя просто взять и выгнать только за то, что он немного перебрал. Руки-то играют хорошо! Вот тогда, в том самом накуренном баре, где они отжигали заводные кабацкие песенки, он и встретил Суйгецу. Тот был подшофе и в помятом концертном костюме. После танца на столе его проняло окончательно. — Я планировал молчать, но не стану этого делать. Заткнёте меня? Ну, попробуйте. Уверяю, что у вас ничего не выйдет. Даже объясню почему. Всё упирается в то, что я, как и большинство здесь находящихся, человек не сказать, что адекватный. С резьбы съезжает каждый второй, и что, это нынче новость? Вот и я говорю, что нет. Но новостью является то, что сам повёрнутый признаёт, что он не в себе. Начнёте отрицать? Пускай, дело ваше. Но это не отменяет правды, которая заключается в том, что только наглухо отбитые чуваки могут играть такую музыку, под которую и умереть не страшно, и дрючиться не стыдно! Это был лучший тост, который только произносился в стенах бара. Народ загорланил, проявляя эйфорию. Все были рады, молоды и пьяны. Суйгецу отсалютовал бутылкой и дружба завязалась сама. Бесчисленные знакомства и калейдоскоп новых событий. Скучать не приходилось даже в выходной. Новое положение обязывало всегда быть на чемоданах: сорваться на гастроли, как нехрен делать. Пахать как сволочь — вот, чем обычно занимаются взрослые люди. Орочимару их таскал по всей Азии. Порой он сам не знал, чего хотел. Такие дни оркестранты называли «плохими». Играли и ждали, когда у дирижёра порвёт кляму. Иногда он держался молодцом — ни одного возгласа, ни лишних движений. А порой он разносил неприкрытую опасность. — Начальники всегда гондоны блядские, я уже такое проходил. Не угадаешь, с какой стороны лупанёт: вроде с виду нормальный, а как присмотришься, так понимаешь — пиздец мне, товарищи, по полной попал. — С другой стороны, если он размазнёй будет, то нам как быть? Руководитель должен держать в кулаке сборище хромых и убогих, иначе балаган. — Ты чё, из Хуева-Кукуева приехал? В столице такой подход пресекают умники всякие, задвигающие за демократию, гуманность… — Ну да, всё теряем. Чего и стоило ожидать! Подумать только, какое всё переменчивое. Помнится мне, кстати, что весной 45-го пережили мы… — Опять тоси-боси, хуй на тросе. Давайте по существу уже, а? Запарили. На перерывах открывалась одна и та же картина. Никакого разнообразия! Из пустого в порожнее, и прополоскать пару раз. Если выплёвывать, то обязательно с харчком. Так надёжнее. Дейдару приглашали, но он никак не доходил. Сказки Венского леса под носом дирижёра — это местный прикол? — Это реальность, парень, — сказал ему как-то зрелый фаготист. Он был в составе оркестра почти пятнадцать лет. Столько не держатся даже самые отчаянные. От австралийского дирижёра до корейского Орочимару — его глаза повидали многих, а опыт давал о себе знать. Говорить с такими равноценно сдавать мудрёный экзамен перед комиссией. И страшно, и хочется. Все были прожжёнными, бывалыми и как будто откинувшимися после долгих сроков. Молодняка насчитывалось крайне мало. Кто-то говорил, что причина в каком-то соглашении: брать «зелёных» означает снижать статус их организации. Кто-то сказал, что это потому, что спонсор зажимает места. Кто-то что-то постоянно говорил, но нигде не было правды. Она никому не была нужна. Всё казалось бутафорным и до одури эфемерным. Как красочные декорации к затянувшемуся спектаклю. И так бы продолжалось и дальше — так бы Дейдара и жил в неведении, и работал в своём иллюзорном мире. Пока не появился Сасори, и всё не пошло кувырком.