Комедианты

Непогода продолжалась. Усталый город пребывал под гнетом чёрного неба: с самого утра зарядил ливень с порывистым ветром. Дейдара шагал по лужам, совсем как в детстве — не жалея обуви. Тяжёлая дума не отпускала, словно дурман. Скоро должен был приехать Обито — эксцентричный спонсор, который любил искусство, и не любил светские мероприятия. Пахло переменами, и чем-то таким, что напоминало драматическую развязку. Всем оркестрантам было известно, что у Орочимару заканчивается контракт. Наступало время пить Херши: в Пхеньяне его ждал месячный отпуск и рабочее место в столичной консерватории. Он пробыл за границей приличных шесть лет, и теперь столько же обязан был оставаться на родине. Дирижёры всё время менялись. Такой подход позволял музыкантам нарабатывать опыт, приспосабливаться и видеть новые грани своих возможностей. Время от времени менялся и состав, но одно было неизменным — концертмейстерский стул никогда не оставался пустым больше, чем на сутки. Попасть сюда, значит быть готовым выкладываться по полной. Выжимать последние силы, чтобы преуспеть. Или всё, или ничего — по-другому не бывало. Никто не умел делать что-то в половину силы, но все могли делать больше, чем требовалось. Дейдара играл, и играл, порой не помня, сколько часов прошло с момента, как он начал. Музыка лилась сама, она будто жила своей отдельной жизнью. Её нельзя было контролировать, но можно было направлять. Каждый раз, когда он брался за скрипку, что-то щёлкало внутри. Хотелось никогда не останавливаться, даже если бы оторвало руку, отрезало бы пальцы — или, на худой конец, взорвало бы голову, всё равно продолжать выводить на инструменте звуки. Это было важнее, чем просто дышать; это было лучше, чем экстаз, вызванный искусственно. Ну нет уж, это не равнозначно тому, что испытываешь при подлинной радости. Когда поёт душа, и трепещет сердце в груди. Когда понимаешь, что играть нужно так, как живёшь, и жить так, как чувствуешь. Без музыки никуда. Это неотъемлемая часть повседневности. У кого-то это занимает почти целую реальность. У Дейдары это было вторым «я». Ненормальное рвение делало из него гения, самоотверженно преданного своему ремеслу. Подобным отличался только Сасори, возможно, поэтому они на дух друг друга не переносили. Не вражда, но и не дружба; далеко от любви, и не близко к ненависти. Они молчали, но в этом молчании крылось больше, чем в когда-то высказанных словах. Они вместе выступали, чокались на фуршете, а потом расходились по своим делам. Не вспоминали как было, но думали, как будет. Дейдаре снились сны. Высокие стены красного цвета в старом доме, где ветхие лестницы грозились разрушиться под ногами. Он поднимался по ним с коллегами, пока те не превращались в тени и не исчезали на других этажах. Громкий топот, смех, рассеивающийся многочисленным эхом, тускнеющий свет старых ламп — он оставался один на лестничном пролёте, пока его не поглощала тьма. Просыпаясь, он помнил только одно: все ступени вели в тупик и выхода не было. Сон повторялся как на виниловой пластинке. Есть в этом что-то, думал Дейдара, заодно отмечая, что красные стены становились выше. У них оставалось два концерта в сезоне, после чего следовал плановый отдых. Все хотели простого человеческого — бездельничать и хороводиться без стеснения. Вместо работы идти куда глаза глядят, и не бояться, что светит опоздание. Потеряться в обывательских делах, и не вспоминать о надобности медитировать над пюпитром. Репетиции проходили плавно, по накатанной. Уже никто не принимал на грудь, прежде чем прийти, и это дало свои плоды — предпоследний концерт они сыграли феерически отменно. «Девятая симфония» Бетховена в сопровождении церковного хора произвела впечатление на публику. Им хлопали так, что аплодисменты напоминали взрывы петард. У кого-то из зрителей случился приступ на фоне гама и духоты. К нему бросились со всех сторон, то охая, то ахая, а кто-то из толпы удивлённо воскликнул: — Надо же! Кондрашка с ветерком. Музыка влияла на каждого по-разному. Заставляла то смеяться, то плакать. Эмоции были всегда, просто не одинаковые. В этом и был замысел тех, кто её придумал, кто создал произведения, которые можно было исполнять. Шли века, а люди не переставали любить классику. Она была бессмертна. Мать приобщилась слушать оперетты перед сном. Иногда она просила, чтобы Дейдара ей нашёл кассеты, и тогда приходилось рыскать по специализированным магазинам. Она говорила нечто в духе: «Под такую я бы вышла замуж!» или «Эта очень подходит под званый ужин» — и это означало, что есть только восторг и ничего более. Стоило позвонить Куроцучи, как мать принималась рассказывать о прослушанном выступлении, о том, что она плакала на втором действии, когда певица брала высокие ноты и тянула их минутами напролёт, о том, что когда я включаю эту оперетту, то возвращаюсь во времена молодости, которая казалась мне бесконечной, понимаешь, дорогая? И тогда Куроцучи отвечала, что да, конечно, мама, я всё понимаю. На самом деле, ни она, ни Дейдара не понимали в полной мере, что означает «бесконечная молодость». Жить одним днём? Отрицать смерть? Не бояться совершать ошибки? Бросать вызовы? Или просто не заморачиваться над тем, что сделать, как поступить?.. Это случилось после очередной репетиции, когда Дейдара возвращался домой. Мерзкая морось шла весь день. Пальто от влаги стало тяжёлым и совсем не грело. Наверное, заболею, подумал Дейдара, и отмахнулся. Впереди уже маячила остановка, набитая людьми. Среди них он узнал Сасори, вышедшего чуть раньше него самого. Тот стоял в вязаном шарфе, без улыбки и с виолончелью за спиной. Вокруг него толпился народ, на который он не обращал никакого внимания. Сасори смотрел только на Дейдару. И было в его взгляде что-то такое, что нельзя было описать словами. Распознать. — Как тебе пение дуэта? — спросил он, когда они встали рядом друг с другом. — Поют как художники. — Это как? — Мазками. Кто-то посигналил на дороге, и поток автомобилей тронулся. Светофоры меняли цвета: вот сейчас загорелся жёлтый, и моторы заурчали, готовые рвануть. Царило постоянное движение. Сасори повернулся и внимательно посмотрел. Не переспросил, и так понял. Не отрывал взгляда и тогда, когда подъехал нужный автобус. — Поехали? — спросил Дейдара, сам не зная почему. Ему молча кивнули. Они вдвоём сели в маршрутку, которая стала их уносить всё дальше от пустеющей остановки. Оба держались за поручни и неотрывно смотрели в окно — за ним разгорался багровый закат. Старик шуршал утренней газетой, женщина поправляла лямки набитой сумки — та съезжала с плеча, парень крутил кольцо на безымянном пальце, и каждый в этом салоне занимался каким-то своим ритуалом. Дейдара затаился и наблюдал как зверь. Разные настроения людей, схожесть которых была в чём-то определённом. В неподвижных лицах. Глаза говорили больше, чем рот. Даже мёртвый взгляд способен был повествовать о том, что на душе. Немой диалог состоялся стоило автобусу остановиться. Салон выплюнул их в неприметном районе. Мало транспорта, относительная тишина и убранные пожухлые листья. Чувство необратимости неотступно накрывало. Словно прошли Рубикон, и этим самым действием начали точку отсчёта. Повернуть назад, значит, перечеркнуть начатую партию. Сасори жил в просторной квартире на седьмом этаже. Красные стены в длинном коридоре и одиноко стоящий торшер у стены заставили кровь в жилах замедлить ход. Вот это непруха, подумал Дейдара, и расстегнул пальто. Навязчивые сны обретали форму, становились явью. Он знал, что если сейчас выйдет, то обнаружит разбитые ступени и тёмный лестничный пролёт. Услышит гул в самом низу, где, возможно, притаилась терпеливо ожидающая чего-то тварь. Не отпустит ведь. Сасори держал крепко, почти ломал кисть своим захватом. В глазах плескалась глумливая издёвка, интерес, а выдержит ли Дейдара такой удар? Он выглядел настоящей сукой, красивой и опасной; такой, которую хотелось сжать в тисках и трахать, в себе закопать, чтоб никому и никогда… — Хочешь убить меня? — Нет, только выебать. Щёлкнула пряжка ремня. Никакого насилия, никакой ненависти — только механические движения, отточенные до профессионализма. Дейдара сжимал волосы на затылке и держал под подбородок, засаживал полностью в чужой распахнутый рот. Член ложился на язык, проникал глубже, до сжимающейся судорожно глотки. По обильной слюне скользило легко — она тянулась прозрачными нитями и капала под ноги. Видно было, что Сасори задыхался. Ему наверняка сводило челюсть, он всё чаще пытался соскочить, удержав чужие бёдра на месте. Яростно водил сжатым кулаком по своему налитому члену, жёстко надрачивая. Его разрядка неумолимо подступала: Дейдара с жадностью смотрел, как тот со злостью смял в горсти мошонку, закатив глаза. Глухо замычал, посылая вибрацию. Дейдара подумал, какая же ты всё-таки блядь, и спустил. Въехал членом до самого горла, притянул вихрастую голову ближе к паху, кончая с немым криком. Наклонился, переживая слабость, двинул бёдрами на пробу, со свистом выдыхая. Сказал, чёрт тебя дери, в следующий раз точно убью, и отстранился. Заправился дрожащими руками, бегло глянул на сидящего Сасори. Тот был расслаблен. Медленно водил испачканными пальцами по губам, размазывая сперму — свою и чужую, и молчал. В прихожей валялись футляры, небрежно скинутые на пол. Верхняя одежда осталась у самой двери. Дейдара даже не разулся, прошёл в ботинках в самый коридор. Красные стены в неярком свете торшера казались бесконечно высокими, недосягаемыми. Вместо потолка зияла чёрная дыра. Сознание мутнело как бутылочное стекло, но жарко не было. — А теперь пошёл вон отсюда, — сказал Сасори, когда тишина стала звенящей. Дейдара бросился прочь. Мотылял скрипкой в руке, не видя дороги. Шёл и вспоминал умелость чужого рта и влажную тугую глубину, в которую толкался. Как хватал за шею, чувствуя под пальцами дёргающийся кадык. Как трепетали чужие длинные ресницы и дрожали сведённые судорогой скулы. Как гортанно хныкали с его членом во рту и сглатывали сперму, стреляющую в ребристое нёбо. Как же хорошо… И как же невыносимо дико. — Я ведь тоже облажался в жизни. У каждого такое случается, вот и я не стал исключением. С женой мы познакомились в консерватории. Вместе учились, вместе сачковали, и всё старались делать максимально вдвоём, потому что чувствовали особую привязанность друг к другу. Когда мы впервые переспали, я понял, что ничего не теряю. Женюсь! — сказал я родителям, и они схватились за сердце. Никто из родни не представлял себе возможным взять и сочетаться браком с иностранкой. Она выучила наш язык, но говорила с таким бешеным акцентом, что её не понимали и просили изъясняться по-английски. И неважно, что на нём никто не говорил, главное было кивать в такт словам. Меня уговаривали потянуть время, а не бежать в ЗАГС. Вдруг я плохо её знаю? В этом многие сомневались, но не я. Мы отыграли двенадцать концертов, три из которых проходили за рубежом, а после неделю не вылезали из постели. Уже в ней познакомились как следует. Я повторил ей в лицо — женюсь! И она не отказала. Представьте удивление наших родичей, которые считали, что мы долго вместе не протянем. Именно так, оно было настолько неподдельным, что нам пришлось их поочерёдно успокаивать. Твёрдое решение сыграть свадьбу затуманило наш разум. Уже ни о чём не думали, кроме банкета. Сто человек с моей стороны и сто с её, итого — 200 человек и это далеко не предел. Находились какие-то знакомые, однокурсники, дальние родственники, ребята, с которыми ходил в один детский сад и ел из одной тарелки. Надо было всех приглашать, особенно после того, как нам желали счастья, здоровья и много детей, играющих на инструментах, на которых не умеем мы. Когда настал торжественный час, я почти был мёртв. Солнце шпарило как очумелое, и все хлебали шампанское, прячась в теньке. Единственное, что я помню со своей свадьбы, так это то, что я почти ничего не жрал. Меня бил мандраж. Чтобы заглушить его, «свидетель» заливал мне в глотку виски. Это было моим спасением. На следующее утро у нас была генеральная репетиция. Не спрашивайте, кто придумал идти на работу после всенощной гулянки, но знайте, что он последняя дрянь. Я водил смычком точно не по грифу и от этого звучание вышло совсем другим, более экспериментальным. Дирижёр был в восторге от моей импровизации, а я даже не помнил, что делал. Накануне мне подарили целый набор для скрипки: золотые струны, натуральную канифоль, всякие тряпочки, чистящие средства, удобный мостик. Я должен был всё это попробовать как можно скорее. Обновлённый вид моего инструмента вдохновил весь оркестр. Каждый жал мне руку и говорил, что хотел бы так же. Чтобы скрасить наше состояние, дирижёр устроил вечеринку. Он радовался ей больше, чем все остальные, и никто не смел упрекнуть его в этом. С того самого момента моя жена всегда первой оказывалась у фуршетного стола, в ней не было ни грамма девичьей робости, потому что она отпустила страх быть непонятой. Если сопли — сморкайся, если холивар — отойди в сторону, поломалось не склеить — выбрасывай. На ветру она вставала на курс, а в штиль дипломатично разглаживала смокинг. Она была моим капитаном, но не стала моей музой. С ней можно было играть скрипичный концерт, но нельзя было кайфовать от виртуозных песен. Когда меня спрашивали, уверен ли я, что знаю её достаточно хорошо, я не понимал, что они имеют в виду не умение готовить завтрак за пять минут до выхода, а более глобальное — позицию в жизни. У меня была музыка, а у неё не было даже этого. Она не смогла сделать её частью своей жизни, а я не смог впустить её в свой мир. Это было самое глупое открытие, которое я когда-либо совершал. И, несмотря на это, я почувствовал долгожданное умиротворение. Видите как оно… Иногда сиюминутные порывы оборачиваются испытаниями, к которым оказываешься попросту не готов. Они навернули по стаканчику и приготовились выходить на сцену. Финальный концерт собрал почти полторы тысячи человек, перед которыми нельзя было упасть лицом в грязь. Все были в ударе, потому что чуяли запах свободы. Отыграют и ищи ветра в поле. Никаких выступлений, никаких расписаний — ничего! Уволюсь к чёртовой матери, сказал ударник, и ему ответили: вот это дурак! Многие разъезжались по контрактам. Одним из них был Орочимару, с которым начали прощаться. Ещё не закончили, а уже всем оркестром провожали. Девчонки из духовых расплакались после третьего бокала. Процесс задерживался из-за неполадок светотехники. Пока с этим разбирались сведущие люди, Дейдара, не сдерживаясь, тряс Сасори за грудки. — Уймись. Ведёшь себя как безмозглый сопляк. — А ты только и умеешь, что раздавать указания. Кто-то шорхался рядом и это сбивало с настроя разбить точёное, словно вылепленное искусными руками лицо. Провоцирующая красота, которая искушала на всякие дурные подвиги. — Тебя что так растормошило? — Ты же знаешь. — Не знаю, подскажи. Дейдара почувствовал, что теряет терпение. Приблизился совсем близко и процедил сквозь зубы: — Решил, что если отсосёшь, то я перед тобой ниц паду? — Ты уже это сделал, — Сасори позволил себе бледную улыбку. — Когда влюбился. Было паршиво. В ушах нарастал шум, как под водой: словно спрыгнул с обрыва в ледяную реку. Перед глазами мелко рябило, и Дейдара поспешил отпустить чужую рубашку. Сасори спокойно пригладил складки, и посмотрел своим страшным взглядом. Наверное, у Дейдары были совсем бедовые глаза, потому что тот внезапно улыбнулся шире. — Чувства — это слабость. Никогда об этом не забывай. Помимо этого надо было помнить об оркестровом кодексе, которого почему-то не придерживались. Не спать с коллегами. Ни при каких обстоятельствах не доводить всё до постельной плоскости. Даже если предоставлялся случай, то надо было держать себя в узде. Слухи распространялись очень быстро. Кто-то ляпнул по секрету всему свету, а дальше дело времени, через сколько об этой ситуации узнают остальные. О том, что Орочимару не хотел ставить его концертмейстером, Дейдара узнал за день до отъезда дирижёра. Его вообще не хотели в этом оркестре, ни тогда, ни сейчас. Из-за исполнительского темперамента ему рабочее место дал Обито, и нет, это была не жалость, это был шанс. — Ну понимаешь, — начал Кисаме на перерыве. — Вопрос ребром стоял, вот его и решали впопыхах. Когда ты пришёл у нас порядком заправлял Нагато, помнишь его, наверное? Да, тот с красной шевелюрой. Он был хорошим концертмейстером, но постоянные тёрки с дирижёром доводили его до белого каления. К тому же, он, кажется, в ту пору потерял друга — тоже музыкант, который по глупости загинул. Но не суть. Нагато полномочия сложил, и вставал закономерный вопрос: а кого назначать? Несколько ребят выдвинули твою кандидатуру, даже наш спонсор одобрил, а Орочимару сразу отверг. Слушай, ты бы видел как его типало, он, бедолага, аж бледным совсем стал. Основная претензия состояла в том, что ты чересчур импульсивный, непоследовательный. Мы уже тогда поняли, что это всё дерьмо собачье, и дело вовсе не в этом. Да, были и те, кто не соглашался с твоим возможным назначением, но так-то, если смотреть по существу, толком никто не возбухал. Ты наверняка задаёшься вопросом: в чём же тогда дело? Так вот я скажу тебе. Дело в том, что ты не трахался с нашим дирижёром за место. Не ползал в ногах за концертмейстерский стул. Не давал ему в зад за возможность побыть управляющим. Вообще ничего не делал, даже не лебезил. Его больше всего бесила твоя обособленность. Ты пришёл работать, а не выполнять эротические этюды, а он этого так и не понял. И смириться не смог. С моих слов может показаться, что мы тут все с ним перетрахались, но нет, мой друг, всё обстоит не так плохо. Многие просто умеют играть и им не надо доказывать, что они чего-то стоят. Вот и вся тайна. Сцена была огромной. И зрительский зал казался необъятным. Тысячи людей разделяли радость вместе с ними, аплодируя и свища. Кидали цветы под ноги и кричали: «Ещё! Просим ещё!»… — …Ещё вот что, — продолжил Кисаме спустя паузу. — Видишь сам, мы простые ребята, без заскоков в репе. Если начинает что-то на мозги капать, так мы говорим, таить никто не собирался. Но как-то не подумали, что и о таком поносе надо предупреждать. Кто же знал, что тебя угораздит втюхаться в протеже нашего махальщика руками. Слюни лил как собака, даже приглядываться не надо было — всё как на ладони. Это ты так думаешь, что между вами никакой гармонии не вышло, а на деле-то припёрло, хоть сиди и наяривай. Ты чё думаешь, он от тебя без ума? Брось. У него сложная натура, трудно угодить. Даже у Орочимару не получилось этого сделать, как бы он ни старался. Допустим, вставлял он ему везде, где шурупами не закручено, ну и всё на этом. Сделки такого рода бывали, не часто, но находились желающие закрепить своё положение через постель. После такого выкинуть их из оркестра было нереально. Подобных персонажей не уважали, но терпели присутствие. Им не доверяли, потому что они много болтали не по теме. Кто что сказал, кто куда посмотрел, кто с кем выпил на полстакана больше. Копошение жуков в навозе — вот, что это напоминало. Нет, я не хочу сказать, что Сасори был в образе осведомителя. Я лишь говорю, что ты выбрал не того человека для своей любви. Перед крутым пассажем было двенадцать тактов, в которые их концертмейстер — щуплый норвежец Кабуто — исполнял соло. Это был тягучий гаммообразный монолог, заканчивающийся неслышным флажолетом. Потом вступали литавры. Они стучали двадцать пять раз и замолкали, оставляя рассыпающийся звон в воздухе. Скрипки начинали с меццо пьяно. Заунывно тянули ноты, следовали за движениями дирижёра и старались не путать штрихи. На один смычок вот эти шесть нот, а две последних раздельно: вверх и вниз. Держать две доли. Потом четыре. Или два раза по четыре, но на разные смычки. Если не хватило, то менять в движении, экономить. — Хрен пойми что играем, — шёпотом буркнул напарник. Это было правдой. Чистой и лёгкой, как трель колокольчика. И от неё становилось неприлично хорошо. Они закрыли сезон без потерь. Стояли под ослепительным светом бесчисленных софитов и дарили улыбки восторженной публике. Все были на кураже, потому что чувствовали, что сегодня произошло нечто большее, чем просто концерт. — Бей, я плачу́! — орал Хидан, швыряя бутылки. Всё лилось рекой. Первый тост, второй, третий… На седьмом подвалил довольный Обито. Взял полный бокал, отхлебнул и начал выкладывать как на духу. — Дейдара, я долго за тобой наблюдал, хоть и не крутился тут со всеми вами. Иногда быть в стороне полезнее: видишь то, что скрыто от других глаз. Понимаешь больше, схватываешь быстрее, к выводам логическим приходишь без напряга. Ну, понимаешь? Он прервался, чтобы помахать уходящим музыкантам. Допил вино и повернулся, дружески хлопнув по плечу: — Пришло время для перестройки, без сожалений о былом. Медленно угасал свет в зале, толпа неохотно расходилась, а в черноте закулисья, где страсти не утихали ни на миг, происходил поистине сакральный момент. Когда Обито крикнул ему вдогонку: — Слушай, а не хочешь ли ты стать концертмейстером в предстоящем сезоне? То Дейдара моргнул, а этого хватило, чтобы весь пройденный путь промелькнул перед глазами. Всё погружалось в безмолвие, но он слышал чётко лишь одно — неугасаемую музыку жизни.