Исполнение желаний, или Как приручить лепрекона

Андреа залилась краской и сунула нос поглубже в чашку. Черт его знает, шутил он или нет, разобрать его интонации у нее не получалось. Но если это правда… — она отхлебнула из чашки — …а она могла, вполне могла… — чай действительно оказался очень крепким — …были, были прецеденты, когда она, еще в колледже, в творческом состоянии… — чай был еще и очень вкусным — …но так то в колледже, а то сейчас… Полный стыд. Стыдобища. Невыносимая. Она же взрослая женщина, а тут такое. Такое! — Может, сахарку тебе? Хотя нет, ты же сама сахарочек, — разлыбился он. — Или молочка в чаек подлить? Она подняла глаза. Лепрекон Мэрл был бодр и весел. В отличие от нее. С трудом осознающей кто она, где она и что вообще происходит. Она глотнула еще чая. Под его воздействием окружающее действительно понемногу прояснялось. — Только не спрашивай меня, где я беру молоко! Хватит уже, наспрашивалась вчера, — заржал он. Андреа сначала не поняла его, но потом… потом она вспомнила! Вспомнила! Как она бродила по этому домику, болтала, кружилась и что-то напевала, открывала шкафы и лазила по всем полкам, а лепрекон Мэрл только качался в кресле со стаканом виски и хохотал во все горло. А она, обнаружив в холодильнике большую бутылку молока, стала приставать к нему с вопросами, где он его берет. Потому что в тот момент она была уверена, что лепреконы доят мышей. Почему мышей? Почему доят? Позор! Позор! Туман в голове рассеивался, но облегчения это не приносило. Она зашипела сквозь зубы и уткнулась обратно в чашку. — Да прекрати, лапушка, — успокоительно сказал Мэрл, — ну что ты распереживалась. Всем иногда нужно хорошенько налакаться. Это нормально. Ты ж в Ирландии. Могла бы и прямо в аэропорту начать. Вполне себе закономерное развитие событий. — Не для меня, — мрачно засопела Андреа, поглощая чай. — Со мной такого никогда не было. Никогда, — под его насмешливым взглядом она засопела еще громче, но все-таки добавила. — Ну хорошо, хорошо. С самого колледжа. — Так и самое время, голуба моя! — радостно воскликнул он. — Самое время было развязаться! Лепрекон Мэрл был в отличнейшем настроении. Еще бы. Столько развлечений. Можно представить. И надо было как-то перестать называть его лепреконом. Мэрл. Просто Мэрл. Но, чем довольнее выглядела его морда, тем сумрачнее становилась Андреа. Хотя бы потому, что события вчерашнего дня всплывали одно за другим. Вот она скачет по двору козой. Вот она упрямится и не хочет идти в дом, а требует прогулок и купаний. Вот она решает устроить стриптиз и бросает в него рубашку. Ну хоть не белье. И то хорошо. Срам! Какой срам! Позорище! Андреа моментально возненавидела себя. А еще больше его, Мэрла. Потому что он был свидетелем всего этого позора. Да что уж там, практически участником. Не подзуживал, нет. Но и особо не останавливал. Только следил, чтобы она себе не разбила голову. Или еще чего. — Ты давай, вставай, — продолжал трепаться Мэрл. — Хватит в кроватке-то батониться. Гулять пойдем. Ты ж так рвалась, пока не отрубилась. Кричала, что я хреновый лепрекон, раз твои желания не исполняю, хотя и обещал. Вот щас и исполним, сахарочек, только шмот тебе найду потеплее, — он крутанулся на пятках к комоду. Пользуясь тем, что он не смотрит на нее, Андреа поставила чашку на пол, потянулась к стулу и шустро цапнула свои джинсы, рубашку и курточку. Они оказались почти чистыми. И даже сухими. Пока Мэрл рылся в ящиках, она приняла бой с собственной одеждой и даже одержала победу в коротком сражении с рукавами и штанинами, поэтому, когда он повернулся обратно со свитером, футболкой и чем-то еще в руках, она уже сидела на краю кровати, застегнутая на все пуговицы. — Спасибо, — коротко сказала она, в ответ на его поднятую бровь, — но я лучше пойду. — Куда? — изумился Мэрл. — У меня самолет. Я вроде бы говорила, — Андреа подтянула к себе ботинки с носками и ужасом посмотрела на шнуровку, которую ей предстояло одолеть. — Как мне отсюда выбраться? — Боюсь, что никак, сахарочек, — ухмыльнулся он, бросая стопку одежды на кровать. — Нет у нас тут транспорта никакого. Да и улетел твой самолет, судя по билетикам. Он кивнул на стол, и в странной куче на его краю Андреа опознала свою выпотрошенную сумку — билеты, паспорт, карточку прав и карточку страховки, ручку, жвачку, помаду, записную книжку, визитки, всякие мелочи. В ее освеженной чаем голове к этой картине тут же приложился услышанный из окна разговор. Андреа накрыло жесточайшим раздражением. Мало того, что он налюбовался на ее в таком непотребном виде, в каком ее не видел никто последние черт знает, сколько лет, так он еще и рылся в ее сумке! И, возможно, не только видел, но еще и трогал ее грудь! Грудь! А может и задницу! Еще и с кем-то обсуждал это! Голос разума, обычно имеющий интонации Мишонн, произнес: «Ну а как еще было снять с тебя одежду? Заметь, он тебя в кровать положил. А мог бы оставить валяться под дверью. На коврике. Или без коврика. Кстати, пить-то тебя никто не заставлял. Это ты в личном зачете, так сказать». С трудом уговаривая себя прислушаться к этому голосу, потому что чертов лепрекон действительно не бросил ее замерзать где-то под кустом, она сказала: — Так как-то же я сюда добралась. И ты, между прочим, тоже здесь не самозародился. Я надеюсь, — добавила она через пару секунд. — Спасибо тебе за все, конечно, но скажи мне адрес, я вызову себе такси в аэропорт. Под его ироническим взглядом она встала — ноги держали ее плохо, но все-таки держали — добралась до стола и начала сгребать все обратно в сумку. Чай действительно помогал. Физически она чувствовала себя все лучше и лучше. Но вот морально… гнев и досада на саму себя начали жрать ее поедом. Андреа яростно швыряла документы, думая о том, какой надо было быть дурой, чтобы втрескаться в Филипа. Поверить ему. Полететь через океан, не забыв перед этим рассказать семье, что нашла «того самого». И вот уж будет счастлива Мишонн, когда узнает обо всем этом! Ей он никогда не нравился. Потом зачем-то попасть в Ирландию. Зачем-то заблудиться. Напиться. И застрять в каком-то чертовом лесу. Смятые, скомканные вещи были уже в сумке, но злость и стыд никуда не делись. Раздражение тоже. Оно было в ней. Кипело, бурлило и клокотало. И не было никого, кроме этого лепрекона, чтобы его выплеснуть. И тут он сказал этим своим будто бы постоянно насмехающимся над ней голосом, словно издеваясь, прямо даже напрашиваясь: — Нет тут никакого адреса, голуба моя. И сеть тут, кстати, тоже не ловит. — Но ты-то говорил по телефону, — Андреа еще как-то сдерживалась, — вот по этому телефону! — она ткнула в валяющуюся на столе трубку. — Я же слышала! — Конечно, говорил, трубка-то спутниковая, — ухмыльнулся Мэрл. — С брательником. Каждое утро созваниваемся. В одно и то же время. Только понимаешь, лапонька, дело-то в том… Лапонька! Снова эта лапонька! У нее, может, вся жизнь тут наперекосяк, все, все, все рушится — все мечты, планы, надежды, а он все насмешничает, все ехидничает, все что-то там зубоскалит! — Я не лапонька! — рявкнула она, не в силах больше выносить его бесцеремонность, и схватила сумку. — Я — Андреа Харрисон… — …юрист из Атланты, — очень дружелюбно закончил он за нее, совершенно не обращая внимания на ее негодование. — Да-да, это я даже как-то запомнил. — Если запомнил, то какого хрена ты рылся в моих вещах?! Какого хрена?! — подскочила она к нему. — Зачем?! — Ну мало ли, что ты там говорила, — посмеиваясь, ответил ей Мэрл. — Надо же было проверить. У нас тут все-таки заповедник. Редкие виды есть. Охраняемые. Вдруг ты кого умыкнуть хочешь? — Кого? — окончательно взорвалась Андреа. — Кого?! Какие редкие охраняемые виды? Ты, что ли? Очень редкий вид лепрекона? Он расхохотался. Тем самым жизнеутверждающим смехом, который она слышала вчера. — Какая же ты забавная, — наконец сказал он, отсмеявшись. — Я думал, ты пьяная — смешная, но нет. Сердитая с похмелья — еще лучше. Она хотела было припечатать его чем-нибудь, отпыжить так, чтобы он обалдел, чтобы молчал до вечера, обдумывая свое поведение, но споткнулась о его невозмутимый взгляд. Такой синий. И такой спокойный. И в нем совсем не было ничего оскорбительного. Только ирония. И немного любопытства. И это почему-то показалось ей еще обиднее, еще хуже, еще досаднее. Андреа бессильно зарычала, прошагала к выходу и решительно дернула на себя дверь. С улицы ворвался свежий воздух. Поморщившись от яркого солнца, ударившего ей прямо в глаза, она хотела было сделать шаг вперед, но… захлопнула дверь с максимально доступной ей скоростью. — Что ты, лапонька? Неужто передумала? — Кабан, — дрожащим голосом произнесла она, придерживая дверь. — Там кабан. Прямо перед домом. Стоит. Смотрит. — А, ну так это Себастьян, лапонька, — ответил ей Мэрл, будто бы объясняя что-то, вообще всем на свете известное. — Он всегда в это время приходит. Поживиться. Вот он, кстати, охраняемый. — Себастьян? Кабан Себастьян? — переспросила Андреа, снова ощутившая себя падающей в кроличью нору и поэтому не уверенная в том, что видит и слышит. — Кабан Себастьян приходит поесть? — Именно так, — Мэрл вытащил из-под раковины какое-то ведро. — Хочешь покормить его? — Нет, — сдавленно сказала Андреа, отодвигаясь. — Нет. Ни при каких обстоятельствах. Мэрл только заржал и распахнул дверь. Кабан был на месте. И радостно хрюкал. — Ты ж мой умница, — умильно проворковал Мэрл, усаживаясь на крыльце, — ты ж мой поросеночек. На тебе морковочку. На, золотце. Картофанчик вот еще прошлогодний из погреба. Будешь картофанчик? Кабан довольно тыкался мордой ему в руки и жрал. Жрал за милую душу. Пробираясь за спиной Мэрла к краю веранды, Андреа пробормотала вполголоса: — Я не удивлюсь, если ты все-таки доишь мышей. — Не, мышей — нет, — фыркнул он. — Чего нет, того нет. Генри может только вечером подойдет. — Генри? — переспросила Андреа, медленно сползая по ступенькам, стараясь держаться как можно дальше от кабана. — Генри, — спокойно подтвердил Мэрл. — С семьей. Олень Генри. Приходит ко мне за солью. — Олень приходит за солью, — повторила Андреа, отступая по выложенной камнем дорожке. — Олень. За солью, — неожиданно ее осенило. — Слушай, ты из мухоморов шизуху свою гонишь, что ли? Вообще не просыхаешь тут? — Дурочка, — совсем по-доброму, совсем не обижаясь, улыбнулся он. — Вон кормушка стоит для них. Он кивнул в сторону. Андреа проследила за его взглядом. Там стояло деревянное корыто, в котором валялись крупные куски соли. — Соль они лижут. Надо им. Оленям. Для здоровья. Большее унижение от собственного же идиотизма представить себе было сложно. Но тут она увидела небольшой сарайчик рядом с домом. И вспомнила. Туалет. Душ и туалет. Она там была. Вчера. Сидела прямо на полу, покрытом крупной шероховатой плиткой, и намыливалась. Прямо в одежде. Бормоча что-то про постирушки. А Мэрл уже как-то устало поливал ее душа, приговаривая что-то вроде «три очень милых феечки сидели на скамеечке». Андреа в ужасе зажмурилась, но ничего не изменилось. Воспоминание было все там же, в голове. Только Мэрл бубнил уже дальше — «сидели на скамеечке, и съев по булке с маслицем» — тут он приподнял ее и прислонил к стене — «успели так замаслиться, что мыли этих феечек из трех садовых леечек». А она только веселилась и хохотала. Вот, вот, где был стыд! Вот, где был позор! Она открыла глаза. Мэрл внимательно смотрел на нее. Перспектива находиться здесь дальше с человеком, который видел ее в таком диком виде, была невыносимой. Поэтому Андреа, заткнув все свои переживания подальше, очень коротко спросила: — Так как мне отсюда выбраться? К машине? Или хотя бы просто на дорогу? — Я же это тебе и пытаюсь сказать, — вздохнул Мэрл, протягивая Себастьяну еще одну морковку. — Никак, лапонька. Точнее, Андреа Харрисон, юрист из Атланты, — улыбнулся он. — Брательник мой, Дэрил, младшенький, с которым я поутру трепался-то, говорит, что мост наш смыло. — Мост? Это важно? — что-то такое было в его голосе, от чего у Андреа зародились какие-то нехорошие подозрения, верить в которые она не хотела. — Ну как тебе сказать, сахарочек, — пожал плечами он. — К нам-то сюда только по мосту проехать можно. По-другому никак. Разве что как ты, через чащобу, — он кивнул куда-то вправо, — пешочком. Кстати, до сих пор не понимаю, как ты пробралась. Да ты не расстраивайся, — добавил он, увидев выражение ее лица, — Через недельку, может быть, починят. А о машинке твоей младшенький мой позаботится. Найдет, отремонтирует, отгонит, куда надо. Он у меня сообразительный. «Исполнение желаний, — произнес в голове Андреа невозмутимый голос Мишонн. — Ты ж чего хотела, когда в самолете летела, на машине гнала? Хотела забиться куда поглубже, чтобы никто тебя не трогал. Спрятаться. Скрыться. Чтобы пережить все. Перекрутить. Выбросить. Вот, пожалуйста. Исполнено. Сложно было бы зажухаться куда-то дальше». «Хотела! Но не так же! Не так буквально! Ну почему у меня все так выходит-то? Почему? Почему?» — прокричала она ей в ответ, а вслух сказала: — Я попробую перебраться. Куда мне? Чтобы к мосту? — Налево, — просто ответил ей Мэрл. — К мосту тебе налево. Не заблудишься. А если решишь выбираться так, как пришла, добро пожаловать вон туда, — он показал направо. — Спасибо, — пробормотала она. — За все. И я визитку на столе оставила. Пришли счет за машину. И за остальное. Спасибо. Мэрл только фыркнул. Андреа кивнула ему и, стараясь шагать твердо, отправилась по хорошо укатанной дороге, посыпанной гравием поверх плотно уложенных камней. В голове было пусто. К счастью. Потому что снова вынести ворох мыслей о собственной несостоятельности, о стыдобище и прочем она бы не смогла. С тех пор, как она увидела Филипа с женой, мозг напоминал ей однорукого бандита в казино. Дергаешь за ручку — динь! динь! динь! — вишенки высыпаются одна за другой. Бинго! Вы выиграли мысли о том, какая вы скудоумная и доверчивая кретинка, Андреа Харрисон, юрист из Атланты. Крутите дальше. Но сейчас там не было ничего. Видимо, выветрилось на фоне всех остальных событий. Мост оказался в паре миль от дома лепрекона Мэрла. Вот только моста там действительно не было — остатки досок с одной стороны, какие-то обломки с другой. Далеко друг от друга. Не перепрыгнуть. Андреа посмотрела на реку. В широченном глубоком овраге вместо опор моста виднелись какие-то огрызки, окруженные ощерившимися в ожидании жертвы острыми и хищными камнями. Все также упрямо, хмуро и решительно она двинула вниз. Земля под ногами обваливалась, сколько-то Андреа даже проехала на заднице, но в конце концов все-таки оказалась около самой воды. Поток хлестал так, что сбил бы с ног любого, осмелившегося поставить ногу в реку. Но вроде бы был неглубоким. Насупившись, Андреа выломала себе палку и шагнула в воду. Когда она, абсолютно мокрая и совершенно грязная, добрела обратно, Мэрл все еще сидел на крыльце. Курил. Попивал кофе из той самой огромной кружки. А Себастьян, любовно ковыряя капустную кочерыжку, валялся рядом с категорически довольной мордой. — Хочешь животик ему почесать? — приветственно махнул ей рукой Мэрл. И Андреа, представив, что ей целую неделю придется тонуть в своих невеселых мыслях, сосуществуя с лепреконом Мэрлом, кабаном Себастьяном и пока еще неведомым ей оленем Генри, не говоря уже о его семье, без сил опустилась на землю, уронила голову на руки и тихонько завыла.