Исполнение желаний, или Как приручить лепрекона

— Колин Фаррелл. — Ожидаемо, но засчитано. — Лиам Нисон. — Во, уже лучше. — Пирс Броснан. — Ты только актеров знаешь, что ли? — Нет, почему же. Боно. Все знают Боно. Все любят Боно. — Только здесь это никому не говори, — усмехнулся Мэрл. — Мы не любим Боно. — Но почему? — изумилась Андреа. — Знаешь, чем бог отличается от Боно? Он не ходит по улицам Дублина, считая, что он Боно, — Мэрл забросил удочку. — Смешно, — фыркнула Андреа, всматриваясь в свой поплавок, едва различимый в полутьме. — Сам придумал? — Не. Анекдот. — Хороший. Ладно, музыка не прокатила. Тогда — Джойс. — Не может быть! Ты знаешь, кто такой Джойс! Может быть, ты его еще и читала? — Почему нет? Я брала в колледже курс английской литературы. Курса ирландской не было, уж извини. — Зачем? — он с интересом покосился на нее. — Тебе вроде бы не по профилю. — Да ты знаешь, как-то захватывающе все это казалось, непривычно. Голсуорси, Уайлд, Шекспир, все дела. Вот это вот «она его за муки полюбила…» — «…а он ее за жопу укусил». Половодье чувств. Романтика. Эт я понимаю, да, — он снова покосился на хохочущую Андреа. — Но серьезно… — тут он насторожился, а потом рявкнул. — Да у тебя клюет! Подсекай! Подсекай же! Андреа, увидев, что поплавок, все больше отклоняясь, уходит под воду, подскочила и дернула удилище вправо и вверх. И тут же почувствовала обратный рывок и сильное сопротивление. — Не торопись теперь, — Мэрл тоже был на ногах, — вываживай, вываживай. Не тяни сильно, оборвет. Не активничай. Обмани ее. Вот так, так. Хорошо. Ага. Но не ослабляй, не. Не! Крепче! Он обхватил ладонью ее пальцы поверх катушки, фиксируя ручку, не давая шпуле крутиться дальше, все больше отдавая леску. Ладонь была тяжелой, крепкой. И какой-то очень надежной. И сам он стоял совсем рядом, за ее плечом, почти вплотную. Такой же основательный. Уверенно направляющий движения ее руки. — Во, ага, — почувствовав, что она поняла его, он разжал ладонь и отступил на шаг. — А теперь подтягивай, подтягивай. Азарт, упоительный охотничий азарт охватил Андреа. Рыба снова рванулась, пытаясь срезаться с крючка, чем только еще больше раззадорила ее, раздразнила. Разбудила какие-то давно уснувшие инстинкты, заглушенные рабочей круговертью и ежедневной гонкой большого города, ставшей для нее уже привычной. А как ей в детстве хотелось мчаться по лесу быстроногой Дианой или же Артемидой-охотницей, с золотым луком и колчаном за плечами, и взмывать в воздух легкой ланью, преследуя такую желанную добычу. И где все это? Стерлось. Ушло. Почти уничтожилось всем остальным, ставшим знакомым и правильным. Будто бы необходимым. Серебряная колесница растаяла в ночном небе. От тонкого хитона, такого изящного и невесомого, не осталось и следа. От короткого копья, такого острого и опасного, даже на той картинке в энциклопедии, — и того меньше. От самой Дианы — разве что защита бесправных и парий, все-таки ставшая ее работой. Работой, на которую уходило почти все ее время. Если вычесть любовные приключения, конечно. «Хотя вот обет безбрачия пришелся бы кстати. Меньше было бы всяческих метаний», — подумала Андреа, не переставая крутить катушку. Ловить рыбу ей нравилось. Ужасно нравилось. Она уже и забыла, насколько. И теперь, когда она наконец-то разобралась, что к чему, когда у нее начало получаться, это заставляло ее ликовать, это пьянило ее сильнее любого виски из стратегических запасов Мэрла. Сам он, дождавшись, когда она подведет рыбу к берегу, зашел в воду, примерился и одним движением подхватил за жабры кого-то серебристого, возмущенно бьющего хвостом. — Форель, — довольно буркнул он, выбираясь. — Кумжа. Шустрая она. Торпеда. А ты молодец, справилась. Ела такую? — Не, — ответила Андреа, с восторгом разглядывая крупную пятнистую рыбину, — никогда. — Ну тогда лови дальше, — сказал он, осторожно вытаскивая крючок. — Хочешь, другую блесну выбери. И сготовим. И вот она уже сидела у костра, наблюдая, как Мэрл, освещаемый сполохами огня, ловко чистит рыбу. Завороженная его движениями и металлическим блеском ножа, Андреа перевела взгляд чуть дальше, на его руки. А потом — на лицо, которое в сумраке казалось еще тверже и жестче, чем днем. В последнее время ей нравилось его рассматривать. Каждый раз находилось что-то новое. Сейчас он снял куртку, поэтому закатанные рукава открывали настолько мощные предплечья, что по ним можно было изучать анатомию. Широченные плечи, сила которых угадывалась даже под плотной фланелью рубашки, подшитой мягким флисом. Тяжелые ботинки с высокой шнуровкой, сменившие забродные сапоги… — Соль достань мне, — внезапно сказал он. — Что? — подскочила она, захваченная врасплох его словами. — Открой боковой кармашек на моем рюкзаке и достань мне соль, — спокойно повторил он. Обрадованная, что он не обратил внимания на то, как она на него пялилась, иначе изошел бы ядом, Андреа расстегнула молнию, вытащила маленький пакетик и бросила ему. Он кивнул, отложил нож и начал натирать рыбу солью. И тут же выяснилось, зачем были нужны тонкие, остро заточенные палочки, которые Мэрл нарезал на ближайшей к ним иве — на них он насаживал форель. — На, — сказал он, поднимаясь и протягивая Андреа половину готовых палочек. — Втыкай со своей стороны. Под углом. Как я. И минут через двадцать будет вкуснотень. Только пару раз повернуть. Как только Мэрл уселся обратно и достал пачку сигарет, Андреа, пользуясь тем, что он смотрит вдаль, на воду, снова вернулась к своим мыслям. И разглядываниям. Сначала она была ему просто благодарна. Потому что в тот день, когда она растележилась у него во дворе, уже не еле слышно подвывающая, а снова рыдающая, снова захлебывающаяся в себе, в своем отчаянии, Мэрл выматерился, отставил кружку в сторону, подошел к ней, без лишних вопросов поднял на ноги и отвел к крыльцу. Посадил на ступеньки. — Сиди. И серьезно говорю, погладь Басти, — сказал он, потрепав ее по плечу. — Он терапевтический, сучонок. Помогает. И совсем ручной. А я сейчас. Когда он вернулся, Андреа уже сползла вниз и обнималась с Себастьяном. Она рыдала на его здоровенном кабаньем плече, покрытом жесткой шерстью, невнятно рассказывая все свои горести. Себастьян понимающе, как ей казалось, хрюкал и подталкивал к ней мордой последнюю кочерыжку. Мэрл, немного послушав про то, что «ей, конечно, никто ничего не обещал, но как так можно», что «она же живой человек», что «никогда ничего нормального не получалось, так с чего она решила, что сейчас получится», что «как можно было быть такой дурой», вздохнул и сунул ей в руки чашку. — Чай. С виски. Столовая ложка, не больше. В качестве транквилизатора. А то у меня здоровье уже не то, чтобы два дня подряд тебя по кустам ловить. Пей. — Спасибо, — пробормотала она. — Ну чего ты так убиваешься? — спросил он, садясь рядом с ними, прямо на землю. — Потусишь тут с нами немного. Не самая мы плохая компания. — Я не поэтому, — икнула в чашку Андреа, — а потому что я — дура. — В каком месте? — он протянул руку к мохнатым ушам Себастьяна. — Ну ладно, может, маленько неадекватная. То ржешь, то скачешь, то плачешь, — он хмыкнул и посмотрел на свою ладонь, — вон, кабана мне всего обрыдала-обслюнявила. А ведь по дуге его только что обходила, по дуге! Андреа только махнула на него. Сил на поддержание веселого трепа у нее не было. Мэрл пригляделся к ней, немного помолчал, но потом все-таки продолжил: — Или что с привязанностью твоей сердечной не сложилось? Так это у всех бывает. Не с таким размахом, конечно, но в целом — сплошь и рядом. И, кстати, морду ему набить — это никогда не помешает. А то даже и поможет. — Ты это так говоришь, будто это все так просто, — неожиданно для себя выпалила Андреа. — Будто раз — и забыл, врезал — и вычеркнул, как и не было, — ей почему-то стало ужасно досадно за себя, за то, что она чувствует, что ее рвет, уничтожает. — Будто сам никогда и не влюблялся, — уже как-то совсем беспомощно, как-то совсем по-детски обиженно шмыгнула носом она. — Ну почему же, — задумчиво ответил ей Мэрл, почесывая Басти, — было дело. И я влюблялся, и в меня тоже. Не скажу, что это всегда было одновременно, но иногда везло. — Да нет же, — невольно хихикнула Андреа. — Не в этом дело, — она вздохнула и посмотрела на него. — Я поверила ему, понимаешь? Поверила. Подумала, что все будет иначе. Не так, как обычно. Что он особенный. А оказалось… ну как оказалось. — Чтобы ты знала, сахарочек, — хмыкнул он. — Особенных-то дохрена и больше, а вот с нормальными всегда напряженка. Андреа фыркнула и уткнулась обратно в чашку. Себастьян поднялся и, похрюкивая, отправился подкапывать изгородь. А Мэрл просто сидел рядом с ней, плечом к плечу, и молчал. И от него веяло такой спокойной силой, такой уверенностью, что ей показалось, будто само его присутствие действует на нее умиротворяюще. А может это был чай. Согревающий. Вызывающий приятное отупение. — Я тебе столько всего наговорила, — наконец сказала она. — Ты прости, пожалуйста. — Ну так ты же не со зла, — ответил ей Мэрл. — Да и как на вас, баб, сердиться-то. Вы ж существа глупенькие, но ласковые. И с сиськами. Она возмущенно подняла на него глаза, но увидела, что он смеется. Не над ней. С ней. Предлагая смеяться вместе. И тогда она улыбнулась ему. Пока еще нерешительно. Но улыбнулась. — Давай, — сказал он, вставая и поднимая ее, — иди в душ, грейся. Пока не простудилась. Электричество есть, бойлер работает, горячая вода в наличии. Чистый шмот там же, в душе. Но штаны только спортивные — в мои обычные ты своей аппетитной попкой при всем желании не влезешь, — он заржал раньше, чем она успела что-то сказать. — И приходи. Жрать будем. А то ты ж больше суток не ела. Андреа кивнула и нога за ногу потащилась к душу, но на полдороге ее осенило: — Вещи в душе? Почему? Как ты узнал, что я вернусь? И мне будут нужны вещи? — Ты думала, я тебя одну отпущу? — хмыкнул Мэрл. — А то я не знаю, какая там переправа, если без моста. Уж присмотрел за тобой, пока ты обратно не выбралась. — Спасибо, — пробормотала Андреа и поплелась дальше. Он следил. Но не вмешивался. И за это она была ему признательна. Очень признательна. Потому что из той воды и из того оврага ей было очень нужно выбраться самой. И потянулись дни. Она засыпала раньше него, а просыпалась — позже. И от Мэрла рядом с ней оставалась только вмятина на подушке. И почему-то ставший уже привычным запах. От которого было так спокойно, так уверенно и безмятежно. И кофе в турке, накрытый полотенцем. И резкий голос из окна, потому что по утрам он действительно всегда подолгу разговаривал с братом. Дэрил, кстати, на следующий же день сообщил, что подобрал машину и даже договорился обо всем с прокатом. Но когда он сказал, что она не сломалась, а в ней просто кончился бензин, Андреа чуть не умерла от стыда, а Мэрл — от смеха. Ну хоть чемодан с ее вещами так и лежал в багажнике. Мэрл предлагал ей позвонить домой, но она отказалась. Все равно никто ее не искал. С Мишонн она говорила, когда приземлилась в Лондоне, поэтому та считала, что у Андреа сейчас — самый разгар романа, и разубеждать ее в этом она пока не хотела. С родными она уже много лет общалась совсем мало и редко. Работала она одна, все старые дела были предусмотрительно закрыты перед отъездом. Но самым главным оказалось то, что все, сейчас окружающее ее, было именно тем, что ей нужно. И она не хотела ничего другого. Теперь уже чужого. Чуждого. Сначала внутри нее была пустота. Блаженная пустота, не заполненная ничем. И эта пустота излечивала. В ней не было суеты и лишних мыслей. Не было боли. Не было страха. Но она понемногу заполнялась. Простой едой. Чаем. Виски на крыльце по вечерам. Цыганящим морковку Себастьяном. Стеснительным Генри. Необъятным морем зелени. Свежестью воды. Утренними туманами. И, неожиданно, Мэрлом. Он был самой жизнью. Настоящей, без прикрас. По сравнению с которой всегда элегантный и безукоризненный Филип был всего лишь высокомерным манекеном. Да и не осталось для него места внутри нее — так, только полустертая картинка на страницах старого журнала. Прямота и кажущаяся простота Мэрла оказалась основой всего. За него хотелось зацепиться. За ним хотелось укрыться. — Сахарочек, — голос Мэрла выдернул ее обратно, к костру, — дорогуся моя, ну кто рыбу-то поворачивать будет? Колин Фаррелл? — Мог бы и Боно, если бы вы его тут не шпыняли, — фыркнула Андреа, уже попривыкшая к его штучкам. — Это ты его не видела, — радостно заржал Мэрл, — кургузый коротышка с воробьиный клювик, а нос-то задран повыше диспетчерской дублинского аэропорта. Дальше только самолеты. Слушай, а вообще с моей стороны-то уже и готово, — оживился он. — Покажи, че у тебя там. Во, во. Глаза белые. Все, харэ. Снимай. Форель была вкусной. Андреа даже не подозревала, что рыба может быть такой нежной. Насыщенной ароматом. Тающей во рту. Обжигаясь, она торопливо отщипывала кусочек за кусочком и никак не могла остановиться. А Мэрл только ухмылялся, глядя, как она жадно облизывает пальцы, с сожалением откладывая в сторону последний рыбий хвостик. — Будешь? — спросил он, доставая из-за пазухи ту самую фляжку. — Не, — помотала головой Андреа, — и так хорошо. Он кивнул и откинулся назад. Она подняла голову. Звезды. Яркие. Щедро рассыпанные в черной глубине неба. Рядом с костром было тепло. Уютно. Она искоса посмотрела на Мэрла. Он курил, задумчиво глядя вверх. Она могла бы поклясться, что в эти несколько дней не один раз чувствовала на себе его взгляды. А иногда и ловила его взгляды. Вполне определенные взгляды. Но больше ничего не было. Он даже не пытался обнять ее, не говоря уже о чем-то другом. Валял дурака — да. Забавлялся — да. Шутил на всевозможные темы выше и ниже пояса — да. Как-то очень по-своему присматривал за ней, заботился. И все. А ведь она вполне могла предположить, что он будет приставать и лапать. И она была готова отбрыкиваться. Сначала — по-настоящему, а теперь-то уже только для вида. А то и совсем нет. Но он этого не делал. Совсем. И это, надо сказать, ее здорово задевало. И даже обижало. — Собираемся? Андреа вскинула глаза. Оказывается, Мэрл уже встал и теперь протягивал ей руку. Она кивнула и ухватилась за его ладонь. Он сильно дернул ее вверх и она оказалась рядом с ним. Совсем вплотную. Вплотную к нему. Такому жаркому. Огромному. Такому живому. Такому настоящему. И глаза его, сейчас такие темные, такие влекущие, были близко. Очень и очень близко. И она потянулась к нему, потянулась всем телом, всей собой, проскальзывая пальцами по его плечу и выше, по мощной шее, куда-то к затылку, потянулась губами к его губам… — Феечка хочет проверить, действуют ли еще ее чары? Действуют вообще или на лепреконов в частности? Его хриплый насмешливый голос будто окатил ее ледяной водой, обрушил вниз, на землю, и даже ниже, глубже. Андреа прянула от него, бросилась в сторону, в какие-то кусты, не разбирая дороги. Как, как она вообще могла что-то подумать? Придумать? Накрутила, накрутила себя! Как всегда! Заботился? Да как о Себастьяне заботился! Смотрел? Ужасался! На что там смотреть? Что, что в ней осталось? Свалявшиеся волосы? Его собственная футболка, свитер и бесформенные спортивные штаны? Усталое лицо? Да она даже забыла, где ее тушь, где помада, где… Жесткая рука схватила ее и рванула обратно, останавливая ее метания. Андреа попыталась высвободиться, сбежать, потому что сейчас ей меньше всего нужна была его жалость, его понимание… но куда там. Рука держала ее крепко. Не давая ни малейшего шанса. И рука прижала ее к нему. Спиной. К нему. Такому сильному. Такому надежному. Такому нестерпимо нужному. — Дурочка, — произнес его голос прямо ей на ухо. — Дурочка, — очень ласково повторил он, поворачивая ее к себе, — какая же ты дурочка. Он провел кончиками пальцев по ее скуле, отвел разметавшиеся волосы с ее лица, заправил их за ухо и осторожно приподнял ее подбородок. И посмотрел ей в глаза. — Конечно, действуют. Еще как действуют, — сказал он и наклонился к ней. — Иди сюда.