Грех и искупление

— Джеки! Джеки, солнце, ты где? — раздаётся в шелестящем золотом саду мамин голос, разносящийся ветром и наверняка достигающий ушей мальчика, спрятавшегося в кустах за беседкой, — Джеки, сынок, на улице холодно, а ты даже курточки не накинул. Выходи, я тебя одену. Но Джеки не хочет надевать курточку — именно поэтому и прячется. Худенький и бледный, одетый лишь в лёгкий жилет и штанишки, мальчик с упрямыми тёмно-серыми глазами наверняка уже продрог, но выходить не собирался, несмотря на все уговоры мамы. Он ведь сказал перед тем, как выбежать из дома, что ему не холодно! И неважно, что через несколько минут после этого поднялся холодный осенний ветер, а облака мёрзлой вуалью укрыли солнце, дававшее ту иллюзию тепла. К тому же в кустах он отыскал себе занятие, которое явно не понравится маме — спрятавшийся от ветра под кустом, мирно спящий ёжик с забавным окрасом иголок — отчего-то часть их, ближе к мордочке, была почти чёрная, в то время как вся остальная колючая шёрстка была совсем светлой. Невиданная для ежа расцветка. И оттого так хотелось погладить это чудо природы хотя бы по свободной от иголок мордочке; но тогда оно проснётся, а потому оставалось только любоваться. — Джеки! — очевидно, мама уже начинала злиться, — Если не выйдешь сейчас, не пущу на ужин! Молчание. Тихий материнский вздох, прежде чем использовать последний метод. — Джеки, ты хочешь лишиться фортепьяно? — Нет! — тут же раздался выкрик мальчика и, бросив любование ежом, он выскочил из своего укрытия и помчался к расплывшейся в уставшей улыбке маме и обнял её за ноги, поднимая, насупившись, на неё взгляд: — Я надену курточку, только оставь сегодня папину комнату открытой. — Хорошо, — кивнула женщина, натягивая-таки на сына курточку и трепля по волосам цвета угля, — Папа говорил, что принёс тебе какое-то особенное предложение. После обеда обязательно с ним поговори.        Мальчик деловито кивнул и нырнул вновь в кусты. Ёжика там, правда, уже не было. . . .        Это случилось десять лет назад, когда на троне сидел ныне покойный король, а осень неумолимо подступала: срывала с деревьев иссохшие листья, заставляла траву жухнуть, а цветы сбрасывать ошмётки лепестков и склоняться к земле. Но то — период поздний; в тот же вечер природа ещё щедро осыпала людей золотом и вкусными дарами с полей.        Джекилланд Такэути был единственным сыном придворного министра Такэути, уважаемого человека в стране и любимого в народе, искренне преданного короне. Господина Такэути жаловали на всех балах и вечерах, да и он сам не брезговал гостями, то и дело собирая в своём загородном поместье разношёрстные небольшие компании и после карт и вина играл им на фортепьяно. К последнему у него был исключительный талант, и, без сомнений, в Джекилланде этот талант лишь преумножился, разросся так, что вскоре родителю пришлось уступить отпрыску место за фортепьяно. Впрочем, глава семейства был лишь рад: Джеки был нелюдим, но благодаря таланту и уму легко вливался в общество и имел уважение среди многих его друзей. С кем-то он даже успел сдружиться и всегда был в их доме маленьким почётным гостем и примером для сверстников, даже несмотря на несколько капризный нрав.        В этот вечер, однако, предложение для юного гения, Ангела фортепьяно, как стали его называть тогда, было необычным и особенно волнительным. Его пригласили сыграть не просто перед друзьями — сам король пожелал послушать музыку сына его любимого (за рассудительность и честность) министра.        — Если боишься, можешь отказаться, — приобнимая сына, сказал тогда негромко отец, беспокоясь, что четырнадцатилетнему подростку трудно будет предстать перед правителем страны.        Однако Джекилланд, словно не замечая стараний отца, показательно выпутался из оков заботливых рук и, сводя к переносице тонкие брови, отчеканил тоном, не терпящим возражений:        — Я хочу выступить перед королём. Всё ждал, пока пригласит, — в голосе подростка не было и тени сомнения — скорее наоборот, довольная ухмылка была пропитана некоторый пренебрежением, словно бы он говорил о вещах само собой разумеющихся и лишь родители отчего-то волновались по пустякам. Впрочем, стоило чете Такэути увидеть, сколь спокойно и уверенно чувствует себя их юный Ангел, они тут же расслабились, заулыбались и поспешили подготовить всё к, пожалуй, главному дню в карьере Джекилланда: начиная с попыток вспомнить любимого композитора Его Величества, чтобы как можно сильнее того впечатлить, и кончая фраком, который следует подыскать к торжественному приёму, что должен был состояться через месяц. Джекилланд же, поручив (иначе с его характером и не скажешь) родителям распоряжаться всеми формальностями, засел за фортепиано: выбранная им композиция должна была звучать идеально, так, словно её действительно играл не просто гений — Ангел фортепиано. Юный Такэути планировал довести Его Величество до слёз в лучшем смысле этого слова.        В назначенный вечер, однако, Джекилланду не удалось даже прикоснуться к королевскому инструменту, специально подготовленному в просторной зале для гостей.        Сначала всё шло просто великолепно: семья Такэути в полном сборе прибыла на карете к королевскому замку чуть заранее, чтобы непринуждённо, в компании прочих приглашённых гостей, большинство из которых были их близкими друзьями, прогуляться по шикарным, раскидистым садам, затопленных благоуханием самых разных, простых полевых и экзотических цветов, под шумящими пышными кронами деревьев, через которые пробивались лучи нежно-розового, приближающегося к горизонту и медленно плавящегося солнца. Там, бродя по мощёным дорожкам, забредая в кусты с наливающимися соком плодами ягод, даже Джекилланд, самый, кажется, серьёзный ребёнок в королевстве, не мог сдержать улыбки и радостного беззаботного смеха, убегая вперёд — особенно, когда в зарослях вдруг обнаружился ёжик. Тот самый, что ещё с месяц назад встретился ему в его саду у дома: пусть в прошлую их встречу животное спало, а потому не продемонстрировало мальчику своих проницательных ярко-алых глазок-ранеток, но не запомнить забавный окрас его иголок было невозможно. В этот раз ёжик не спал, и Джекилланд решился протянуть к нему руку — и в тот же миг получил удар, молниеносный, всаживающий в тыльную сторону ладони несколько десятков игл. Мальчик вскрикнул, отшатнулся, падая назад и зажимая здоровой рукой раненную конечность. Ёжик же, фыркнув, исчез где-то в раскидистых зарослях рододендрона.        — Что с тобой? — раздался за спиной голос, и Такэути тут же обернулся, уставившись на подошедшего к нему мальчика. Тот был, судя по всему, чуть младше его, но явно выше — этакая тощая шпала, вытянувшаяся раньше, чем успела набрать достаточный вес. Незнакомец был бледным и отчего-то слишком угрюм. Грозовой тучей он загородил солнце, подавая руку помощи. Его волосы странного зелёного цвета, ломкие и грубые, плохо уложенные, падали ему на лицо, частично скрывая тусклый, тяжёлый взгляд, — Давай, поднимайся, — поторопил он, после действительно помогая Джекилланду подняться и осматривая его руку, — Пара царапин, ничего страшного. Можно не обрабатывать даже.        — Но… если зараза какая попала? — недоверчиво нахмурился Такэути в ответ. Пусть он и был музыкантом, азы гигиены и безопасности знал. А этот незнакомец… он сразу не понравился Джекилланду — тогда он даже не понял толком, почему. — Не думаю, что ты умрёшь от этого, — хмыкает безрадостно мальчишка, но всё же смягчается: — Но раз так рвёшься, давай проведу к фонтану. В нём чистая вода из ближайшей реки. В любом случае будет нехорошо представать перед Его Величеством с грязными руками и уж тем более трогать ими его фортепиано.        Немного подумав, Джекилланд согласно кивнул и позволил незнакомцу себя вести. Они шли в полном, отчего-то тяжёлом одиночестве, пока музыканту это не надоело и он не решился прервать молчание вполне логичным вопросом:        — А кто ты такой, кстати? Живёшь во дворце?        — Я… — мальчишка замялся и остановился на мгновение, прежде чем ответить: — Я Сакуя, Сакуя Ватануки. Во дворце не живу, но… Скоро буду.        Такой туманный ответ не мог удовлетворить Джекилланда, но более расспрашивать он не решился. Кажется, его новый знакомый не особо хотел говорить о себе, а потому правила хорошего тона не позволяли отпрыску Такэути расспрашивать более. К тому уже показался фонтан, где наконец вышло отмыть руку от грязи и проступивших капель крови. Рана, благо, действительно оказалась несерьёзной и никак не мешала.        На том они с Сакуей разошлись — и более не виделись до самого главного события званого вечера во дворце.        . . .        После того, как за длинным, уставленным яствами и роскошными цветами столом во главе с отблёскивающим золотом и драгоценными инкрустированными камнями королевским креслом, все гости успели попробовать первые блюда и разогреть аппетит, но до того, как десятки слуг внесли в залу горячее, король, добродушный мужчина с лёгким проблеском седины в тёмных волосах и несколько слишком гордо вздёрнутым по привычке подбородком, объявил, привставая:        — А теперь я попрошу юного Джекилланда, нашего Ангела фортепиано, порадовать нас своей музыкой. Конечно, если он уже сам достаточно насладился салатом с креветками, — в конце он беззлобно хмыкнул, замечая, как юный гений с почти неприличным довольством уплетает блюдо. «Почти» — потому что тогда при дворце быть слишком счастливым лишь поощрялось: в конце концов, если уж во дворце, главном здании королевства, нельзя чувствовать себя свободно и радостно, то каково должно быть во всех остальных уголках страны?        Джекилланд, однако, тут же замотал головой, проглотил торчащий из уголка рта хвост креветки, слизнул соус и поспешно встал, отвечая с лёгким вежливым поклоном королю.        — Премного благодарен Вашему Величеству за заботу. С радостью отплачу за Ваше гостеприимство демонстрацией результатов своих упорных трудов и таланта.        Обычно, конечно, в таких случаях подобает проявить хоть каплю скромности, добавить какое-нибудь неловкое «небольших» к талантам, а то и вовсе о них умолчать, но Ангел не привык к подобному принижению своего гения. Да и к чему оскорблять короля неверием в самого себя, когда тот, очевидно, ни капли не сомневается в тебе? Фактически, это прямое подвержение сомнению убеждений правителя. А такого даже с самым понимающим королём лучше лишний раз не проворачивать.        Решив так, Джекилланд с присущими ему грацией и строгостью, под пятьдесят три пары замерших на нём в нетерпении глаз поднялся из-за стола и сделал шаг в сторону фортепиано, располагавшегося тут же, в нише слева от него.        Но второго шага он не сделал. Земля ушла из-под ног, а уши заложило от грохота и криков гостей. Джекилланд интуитивно, не понимая до конца, что происходит, пригнулся, тут же скрываясь под столом и закрывая голову руками. Лишь краем глаза он уловил, что в залу ворвались: тяжёлые парадные двери были разнесены в щепки, и на входе, от души хохоча, стоял некто, бледный, с горящими цветом свежей крови глазами и слишком молодым лицом, искажённым холодным безумием. Цубаки. Джекилланд навсегда запомнит, как надламывались в смехе тонкие бескровные губы. Запомнит, как этот смех разносился эхом по помещению, пронизывая до костей и оставаясь там тупой пульсирующей болью, словно яд, что навсегда въедается в тело. Запомнит, что подле ворвавшегося стоял Сакуя, тот самый странный мальчик, с которым они познакомились лишь с час назад. Запомнит, как этот ребёнок, его ровесник, хладнокровно сжимал шею стоявшего на страже тогда гвардейца, пока та не хрустнула и крики и проклятия охранника не стихли.        «Во дворце не живу, но… Скоро буду».        Так вот, что это значило. Сакуя Ватануки — приспешник Цубаки, одним из задумавших и осуществивших дворцовый переворот.        То было лишь мгновение. Бесконечно долгое и отвратительное. Кровь стыла в жилах; Джекилланду казалось, что он уже умер, что его убило одним лишь взглядом этого демона — стоило лишь увидеть его, чтобы понять, что в нём и капли от человека. И всё же он был жив. Он сидел под столом, скрытый от взгляда узурпатора длинной, в пол скатертью.        Ткань, плотная, но тонкая разделяла его с Цубаки, отделяла и спасала его от кровавой бани: не прошло и нескольких секунд, как в просторной, овеянной приятной прохладой зале стало душно от запаха крови. По ушам резал свист клинка, заглушаем криками, проклятиями, мольбами — за себя и за родных. Паркет сотрясался от ударов о него бездыханных тел. Спасительная ткань скатерти, закрывшая Джекилланда, пропиталась тяжёлыми, крупными брызгами крови.        Джекилланд не помнит, как, переборов дрожь, слёзы и рвоту, он заставил себя забраться вверх, под самую столешницу, упираясь трясущимися от паники и нагрузки ногами и руками в края стола. Теперь, даже если Цубаки или Сакуя додумаются одёрнуть скатерть, они не увидят его.        Лишь бы это сработало.        Лишь бы продержаться.        Лишь бы это наконец закончилось.        Только эти мысли были в голове; остальное — туман, вязкий и тяжёлый, закладывающий уши, лишающий зрения, забивающий нос, заботливо отгораживая от железистого тошнотворного запаха крови.        Джекилланд не знает, сколько так держался. Несколько минут? Полчаса? Час? Ему казалось, что прошла вечность. Казалось, время остановилось, когда парадную дверь выбили. А реальность померкла одним мигом позже — скатерть поднялась, пропуская под стол отрезанную, искажённую гримасой ужаса голову. Голову его мамы. Не соединённую с телом. С шеей, из которой сочилась тёмная, почти чёрная кровь и вываливалась трахея с обрывками вен и артерий. Её волосы, чёрные и всегда такие шелковистые, пропитались кровью и слиплись уродливыми, застывшими на носу и щеках сосульками. Глаза, всегда такие нежные и глубокие, остекленели, замуровав в себе животный ужас. Ужас перед лицом Цубаки. Ужас смерти. Ужас осознания, что её ребёнок, Джекилланд, проследует за ней. Он не видел этого, но не сомневался — мама пропустила удар, потому что озиралась, пытаясь отыскать его. Пытаясь убедиться, что он ещё жив.        Она так и не узнала, что её Джеки выжил. Её глаза больше не видели. Её губы больше не могли расплыться в облегчённой улыбке от того, что её сын нашёл укрытие и ещё не упустил свой шанс спастись.        Внутри всё оледенело. Сердце замерло, скованное какой-то отчаянной болью, болью настолько сильной, что юный и единственный выживший Такэути более не мог ничего чувствовать.        В это мгновение он поклялся отомстить Цубаки. Уничтожить его. И всех его приспешников.        . . .        Когда всё стихло, в ушах зазвенела тишина. Джекилланд не чувствовал собственного затёкшего тела, готового в любой момент ослабнуть и грохнуться на пол, выдавая себя мятежникам. Его сердце почти не билось, и, кажется, лишь это обстоятельство тогда помогло ему остаться незамеченным.        — Господин Цубаки, судя по звукам, скоро сюда сбежится вся остальная стража дворца, — прислушавшись к шуму в коридорах, констатировал Сакуя, судя по голосу, безумно уставший от столь интенсивной резни.        — Знаю, — отозвался тот ледяным, фальшиво-мягким голосом, — Предоставь это мне. Совсем скоро они упадут к моим ногам и сами наденут на меня корону, отдавая в распоряжение свою страну. Вот будет весело! — и он залился смехом, словно ребёнок в предвкушении подарка. Однако в следующее мгновение смех оборвался, остался лишь чуть хриплый, уставший голос: — Спрячься. Не хочу, чтобы кроме меня в этой комнате видели ещё кого-нибудь живого.        Всё внутри сжалось. Чужая рука, следуя приказу, приподняла скатерть, пропуская в самое, как оказалось, очевидное (и, вероятно, единственное) укрытие Сакую. Последний спокойно и с явным облегчением расселся на паркете, не обращая внимания на то, как пачкает его чужой кровью. Его тяжёлый, тусклый взгляд лениво скользнул по новой обстановке, безучастно прошёл мимо отрубленной головы миссис Такэути и остановился на Джекилланде, по-прежнему из последних сил держащегося за края под самой столешницей.        Сакуя от удивления невольно приоткрыл рот. Сердце пропустило удар — Джекилланд, уставившись на него немигающим, воспалённым взглядом, приготовился к смерти.        Однако из приоткрытого рта Сакуи не вырвалось и слова. Он отвернулся, сделав вид, что никого не заметил, потому что был слишком увлечён неспешной болтовнёй Цубаки с дрожащими от ужаса и ярости гвардейцами. И Джекилланду не оставалось ничего, кроме как тоже слушать и поражаться тому, как легко начинает целая толпа разъярённых стражников верить в бред о том, что их король взбесился и перерезал всех, а Цубаки, которого все видели впервые, далёкий и единственный родственник короля, что остановил бойню, но, увы, слишком поздно. Он говорил что-то ещё, веселясь и забалтывая этих идиотов, но Джекилланд заставил себя не слушать: он вдруг понял, что у него самого начинает туманиться разум, и он начинает верить каждому слову узурпатора. Сильнейший демонический гипноз, благо, действующий полноценно лишь при зрительном контакте и отсутствии у жертв чётких опровержений под носом. Из последнего у Джекилланда оставалась мама. Даже теперь, после смерти, она спасала его, сама того не зная.        Когда всё окончилось, Цубаки позвал Сакую, и они пошли прочь, куда-то вглубь дворца — очевидно, обживать свои новые покои. Выждав ещё с несколько минут, Джекилланд наконец позволил себе сползти на пол и, бросив последний взгляд на мамину голову, не позволив себе даже обнять её, бросился на ватных, гудящих ногах прочь, благо, что вся охрана была стянута в одно место и остальные ходы были свободны.        На несколько месяцев он затерялся в лесах. За это время он сильно изменился: похудел, побледнел, со строгого лица исчезли последние следы детской веры в жизнь, осталось лишь раздражение и усталость. Одна прядь его волос стала пепельно-седой — он заметил это, когда склонился над речкой, желая умыться. Больше в этом мире не было Ангела фортепиано, юного гения Джекилланда Такэути. Последний выживший в устроенной Цубаки бесследно исчез. Остался лишь Лихт Джекилланд Тодороки, кажется, сын погибшего от эпидемии чумы фермера, сбежавший в город в надежде заработать, а потому устроившийся в первый попавшийся кабак сначала мальчиком на побегушках, а потом и музыкантом — как оказалось, скромный талант к инструменту у оборвыша был.        — Прекрасная музыка, — однажды, выждав, пока уже двадцатилетний Лихт окончил играть незамысловатую сонату собственной импровизации, к нему подошёл неизвестный парень со светлыми взъерошенными волосами и красными радужками хитрых глаз. Естественно, это был Хайд, — Только мне кажется, сэр, что вы сдерживаетесь. Например, к чему было обрывать столь чувственный переход и завершать так несуразно эту прекрасную композицию? Я ведь заметил, как вы отдёрнули себя от фа диеза и пошли через обычное фа.        — Благодарю, но вам, вероятно, показалось. Я не представляю, как мог сделать что-то особенное через фа диез. Прошу прощения, — сухо отчеканил музыкант, чувствуя, как внутри всё сжимает от досады: заигравшись с музой, он не только едва не позволил себе раскрыть весь свой талант, но и позволил постороннему увидеть его ошибку.        Лихт ожидал, что после такого парень расстроится и отстанет от него. Однако он не только не отстал, но, кажется, лишь сильнее развеселился и вдруг склонился к самому уху Тодороки.        — У меня хорошее зрение. Я не понимаю одного: почему Ангел фортепиано отказывается расправить свои крылья? Неужели тот вечер переломал их окончательно и бесповоротно?        — Откуда ты… — задыхаясь от подступивших к глотке чувств, Лихт подскочил на месте, вспыхивая и не зная, куда себя деть. Хотелось разорвать в клочья «человека» перед ним, хотелось убежать прочь. За последние годы он только-только сумел почувствовать почву под ногами, только-только сумел вдохнуть полной грудью… Отчаяние вновь захлестнуло его, перекрывая доступ к кислороду.        — Не бойся, я не собираюсь выдавать тебя Его Величеству Цубаки, — всё так же тихо, так, чтобы никто, кроме музыканта не слышал, произнёс Хайд, расплываясь в доверительной улыбке, — Наоборот, я бы хотел помочь тебе. Надеюсь, ты не забыл ещё своей клятвы отомстить? — заметив, как бледнеет и искажается в гримасе ужаса лицо Джекилланда, Хайд с самодовольной усмешкой предупредил вопрос: — Да-да, я совсем немножко умею читать мысли. Чему тут удивляться? Многие демоны так умеют.        — Демоны?..        — Демоны, — утвердительный кивок, — Обычно люди вызывают меня и мне подобных, чтобы исполнить свои желания в обмен на душу. Теперь же я сам пришёл к тебе предложить сделку: в обмен на твою душу я помогу тебе исполнить одно твоё самое заветное желание. И до тех пор, пока ты будешь идти к своей цели, я буду целиком к твоим услугам — чего бы ты ни пожелал.        — Даже если… — начал Лихт одними губами, чувствуя, как крупная дрожь завладевает телом, а поперёк горла встаёт ком. Внутри всё скручивалось и переворачивалось, радость, почти маниакальная, мешалась с ужасом и неверием. Слова незнакомца казались безумием, но… Разве были причины ему не верить? В существовании демонов Тодороки никогда не сомневался, только не после встречи с Цубаки, а слова о том вечере и обещании, что дал сам себе, в собственных мыслях Лихт, развеивали все сомнения в том, что перед ним демон. Никто из людей не сумел бы узнать об этом, — Даже если, — чуть уверенней продолжил Лихт, — я пожелаю смерти Цубаки и всем его приспешникам?        — Хоть уничтожения всего Королевства, — без тени сомнения кивнул Хайд, скалясь довольно, — Но после этого твоя душа станет моей, а ты умрёшь и уже никогда не сможешь переродиться. Готов на такие условия, Ангел?        — Я отдам тебе всё, если это понадобиться для того, чтобы я собственными руками прикончил этого ублюдка. И чтобы его приспешники разделили его участь — погибли в страшных мучениях.        — Как скажешь. По рукам? — и демон, сверкнув глазами, подал музыканту руку.        — По рукам, — Лихт ответил на рукопожатие. Сделка человека и демона была заключена.