Друг.

      Ты тихо сидишь на кровати, упираясь спиной в стену и глядя в потолок. Осунувшееся лицо — отпечаток тяжелых дней. А перед глазами далеко не побелка, неравномерно покрывающая поверхность, а узкий коридор с восемью ступенями — именно восемь, не меньше, не больше! — и красивая деревянная дверь, от которой приятно пахло хвоей. Витая ручка аккуратно ложится в руку, будто была сделана под твою ладонь. Нажатие — совершенно невесомое, даже не прилагая особых усилий — и вот, дверь отворяется, мягко скользя по длинному ворсу ковра. Ты оглядываешься, пытаясь взглядом найти стены, но те заслонены огромными книжными шкафами. На каждой полочке, плотно прижимаясь друг к другу, стоят книги разных размеров, разной толщины. Между ними ни одного зазора, переплет каждой книжечки выглядит так чудно, так ладно, что улыбка сама собой появляется на бледном лице. Единственно жаль, что на этих бумажных сокровищах нет ни одной надписи, которые помогли бы разобраться, что же написано внутри.       — Привет, друг, — раздалось откуда-то спереди, и ты резко оборачиваешься на голос. Посреди стены, противоположной двери, которую ты, заглядевшись на полки, не осмотрел, был виден огромный для такой комнатки камин, в котором глухо потрескивали дровишки. Напротив камина стоял деревянный стол. Выглядел он слегка массивно, даже громоздко, а цвет темного дерева сильно контрастировал с белым ворсом ковра. А перед столом — три таких же массивных кресла с неожиданно бордовой обивкой. Казалось, этот цвет тоже не подходит в данной обстановке, выглядит лишним в этой комнате. Но ты молчишь, ничего не говоришь ни про слишком большой камин, ни про странный выбор цвета мебели и ковра. Ты просто подходишь к одному из кресел — самому крайнему слева, ближнему к камину — и опускаешься в него, утопая в пышных подушках. По праву руку от тебя сидит тот, чей голос ты и услышал. Правда, выглядел он так… Непримечательно, что ли? Такого, даже если столкнешься с ним в толпе лицом к лицу, не признаешь, не запомнишь. Он выглядел совершенно обычно. Обычное лицо: совершенно непримечательный подбородок — не острый, но и не квадратный, губы — вроде и симметричные, а вроде одна губа и больше, щеки — не впалые и не обвисшие, нос — прямой, а может с горбинкой, глаза — может грустные, а может просто разрез такой, брови — не сильно темные, не сильно кустистые, обычные волосы, обычные руки. И весь он такой до неприличия обычный… Что невольно задаешься вопросом: «Что же он такой совершенно обычный делает в такой необычной и неправильной комнате?» Ему бы больше подошло сидеть где-нибудь в офисе, изредка одергивать какой-нибудь глупый галстук в ожидании похвалы от начальства, а не смотреть в этот слишком большой для комнаты камин, развалившись в слишком бардовом кресле среди этих тысяч книг. — Как ты себя чувствуешь? — ты удивленно открываешь рот, смотришь в эти совершенно обычные глаза. Что за странный вопрос? Опять же, совершенно обычный… Облизнув губы, ты вновь открываешь рот, чтобы сказать, что чувствуешь ты себя вполне сносно, а может и нет — тебе еще надо это решить, — но… — Хотя, какая разница, как ты себя чувствуешь? Честно говоря, мне это ничуть не интересно. Я позвал тебя, чтобы поговорить. А если быть точным, задать вопрос. Ты слышишь это?       Ты фыркаешь, вполуха слушая, что же от тебя хочет этот совершенно обычный друг. Ты уже, если честно, начинаешь уставать от странных вопросов. Что тебе нужно услышать?       — Прислушайся. Неужели ты не слышишь, как тихо?       И ты прислушиваешься. К тишине комнаты — а ведь действительно тихо, — к потрескиванию бревен в камине, вновь замечая, что он больно велик для комнаты, чудится тебе, что ты слышишь даже то, как мягко перхает по комнате пыль, слетая с самых верхних полок, стремясь к белому длинноворсному ковру. И что из этого конкретно тебе нужно услышать? Прислушиваешься вновь, но не слышишь ничего нового, разве что собеседник стал сопеть чуть громче, явно раздраженно.       — Ты не понимаешь? — в каждом звуке, каждой букве — раздражение и гортанный рык, похожий на рычание разъяренного зверя. Ты неосознанно подаешься назад, вжимаясь в пухлые подушки, стремясь оказаться как можно дальше от этого самого обычного рычащего, будто тигр, человека. Это ведь совершенно обычно… — Ладно, — он выдыхает, стараясь выровнять дыхание, усмирить горло и поднимающийся в глотке рык. Твои плечи расслабляются, но ты не подаешься вперед, все еще прижимаясь к спинке кресла. — Ладно, ты все равно бы не понял, даже если бы я сказал тебе напрямую. Ты слишком привык к нему: его голосу, его молчанию. Какой толк прятать его от тебя, когда вы всегда были рядом.       Снова пытаешься успеть сказать, пока он замолчал, спросить, о ком же говорит твой совершенно обычный собеседник, но опять не успеваешь сказать ни слова. Как же это раздражает, как же бесит, что даже тогда, когда тебя спрашивают о чем-то, то тут же перебивают, не давая вставить и полслова!       — Лучше расскажи мне, о чем вы беседовали в прошлый раз? Он уже пожаловался тебе на свое одиночество? — наткнувшись на твой удивленный взгляд, он замолчал, удивленно приподняв брови. — Неужели, он до сих пор не начал науськивать тебя на..? Хотя, пусть он сам тебе расскажет. Почему-то я уверен, что произойдет это очень скоро… — он вновь замолкает, складывает пальцы домиком, уперев локти в подлокотники кресла, и смотрит на огонь. Ты вновь становишься для него пустым местом, он даже не выслушивает тебя. Смирившись со своим положением назойливого комара для собеседника, ты поднимаешься на ноги и разворачиваешься в сторону двери, намереваясь вновь преодолеть те самые восемь ступеней и покинуть надоедливого, но совершенно обычного человека с его совершенно обычной тишиной и потрескиванием дров в камине, но, когда ты вновь хватаешься за ручку двери, тебя останавливает голос: — Я все никак не успевал тебе сказать за все прошлые разы… Удачи, дорогой друг.