Similar

      Ветер бил в лицо, развевая темные волосы, пока девушка сбавляла скорость. Мягко приземлившись на краю холма, она тяжело выдохнула и села на сухую траву. Вид завораживал и заставлял сердце трепетать: впереди было бесконечное поле пшеницы, она волнами тихо шелестела, разговаривая с ветром; она играла с золотистыми лучами заходящего солнца, которое безмолвно прощалось с землей, медленно исчезая за горизонтом. Дыхание девушки выровнялось, стало глубоким и спокойным, как во время сна. Это место ее успокаивало, это место — ее дом. Здесь она может быть собой, здесь ей не надо скрывать кто она и что у нее внутри. Ее душа здесь полностью обнаженная, проходит плавно меж колосьями пшеницы, проводя по ним кончиками пальцев. За ее спиной гордо возвышаются черные крылья, такие же, как и у самой девушки. Душа ее тут свободна, как птицы, что иногда пролетают над ними. И она бы плюнула на все, рванула бы с ними, улетела бы в теплые края. Она бы летела подле них, чувствуя себя полностью расслабленной там, в облаках и ветре. Она бы резко взлетела наверх, туда, где заканчиваются тучи, и солнце неумолимо бьет в лицо. Туда, где дышать трудно из-за разбавленного кислорода, но в тоже время так легко, ведь вместо него в легких ощущение свободы и спокойствия.       Она бы улетела, но кое-что ее держит. Надежда. Надежда, которая наотрез отказывается умирать, которая прижимает к кровоточащей ране грязную тряпку и тихо всхлипывает, но умирать не собирается. Она продолжает светить, пускай и свет этот немного тусклее, чем раньше, и с отливом в кроваво-красный, но он есть, и он помогает идти сквозь эту непроглядную тьму жизни девушки. Без света этого затянуло бы ее темное болото, не дав даже возможности позвать на помощь. Вязкая и липкая жидкость заполнила бы легкие, двигаться не возможно было бы и она, захлебнувшись собственным разочарованием и болью, ушла бы на дно.       Она бы улетела, но тяжело отпустить этот вид. Тяжело бросить тот единственный дом, который всегда принимает ее, ее любую. Он рад ей счастливой, он тихо обнимает мягкой пшеницей, когда она разбита, и успокаивает шелестом, когда она зла. Она здесь смеялась, тут капали соленые слезы обиды, пропитывая землю и оставаясь там, не возвращаясь в душу девушки. Она сидела прямо посреди поля, позволяя колючим сухим травинкам пробираться под одежду, ведь это слегка раздражающее щекочущее чувство напоминало ей, что она еще жива.       Девушка всхлипнула. Солнце зашло, небо понемногу заливалось темной краской. Поле засыпало, а боль внутри девушки — нет. Она приходит сюда часто, но в большинстве случаев тогда, когда ей нужна поддержка. Тогда, когда все осточертело, и хочется бросить все к чертям собачьим; тогда, когда пистолет у виска и лишь курок спустить остается; когда нет сил больше подниматься куда-то ввысь, лишь сложить крылья хочется и стремительно падать вниз.       Иногда промелькала мысль о том, что единственная ее поддержка — это чертово поле пшеницы, и это било по девушке, доказывая ее ничтожество и одиночество.       А ведь и вправду. Кроме этого поля у нее не было никого и ничего. Не с кем было делиться новостями дня, не кому было поплакать на плече или разделить радость. Дом, который таковым не являлся, встречал холодом и злостью. Встречал вечно агрессивной матерью и новым бессмысленным скандалом. А хотелось бы простого человеческого тепла.       Марго вытерла непрошенные слезы и легла на землю, подложив под голову рюкзак. Еще один день ее жалкого существования, в котором она цепляется за руку Надежды, которая истощена и прилагает больших усилий, чтобы болезненно-бледная ее рука не разжалась, отпуская девушку вниз, в пропасть на острые камни. Еще один день закончился, и завтра будет таким же. Но завтра будет солнце, оно будет тихо шептать «Терпи», и ласково гладить по волосам. Завтра к Надежде вернется Вера, пускай и ненадолго. Они вдвоем будут нежно накладывать свежие бинты на душу Марго, те, которые к вечеру насквозь просочатся кровью. Завтра будет лучше. Наверное.

***

      Марго стояла, наблюдая за неизменившимся полем. Солнце давным-давно спало, но на небе звезд не было. Их закрывали густые тучи, которые предупреждали о грядущей буре. Несмотря на плохую погоду, девушка сияла. На лице ее цвела улыбка, выражающая спокойствие и счастье. В глазах блестело желание жить, и даже в каждом движении чувствовалось вдохновение и наслаждение. Взмахнув крыльями, Марго спустилась вниз, нырнув в океан тихо приветствующей ее пшеницы. — Привет, поле, — тихо поздоровалась девушка. — Так давно не виделись, — в голосе промелькнула грусть. — Прости.       Она хмыкнула и медленно пошла вперед. Колосья легко щекотали обнаженные руки и ноги, от чего по коже иногда пробегались мурашки. Ветер усиливался, порывами беспощадно выбивая пряди из высокого хвоста девушки. На это она лишь улыбнулась и немного склонила голову влево, подставляя лицо теплым потокам воздуха. Казалось, что ветер возмущался и ругал девушку за долгое отсутствие, но тихая пшеница шептала ему, что взгляни только, она счастлива. И ветер успокаивался. — Знаешь, поле, — вновь подала голос Марго, — Я нашла дом.       После этих слов она остановилась и глубоко вздохнула, вскинув голову вверх. Глаза начало неумолимо щипать, слезы не получалось прогнать никак. Ну и пусть. Осознание, что наконец-то, впервые за всю свою жизнь, она счастлива, кололо где-то в левой части груди. Теперь она нужна кому-то, она больше не бездомный пес. Теперь она дышит полной грудью, дышит глубоко и часто, будто впервые, и не насыщается никак. Черные перья ее крыльев такие лишь снаружи, но у души ее они теперь снежно-белые. Она улыбается и сидит, поджав колени, в своей лодке на болоте, и лодка крепка, Марго уверенна, что не пойдет на дно вместе с ней, ведь в лодке рядом сидит ее счастье. Ее Надежна и Вера в одном лице, в лице немного слишком оптимистичной и инфантильной девушки, что звонко смеется с глупых шуток и нежно перебирает волосы, что-то негромко рассказывая. Она нашла свой дом в той, кто так на нее схож, но в тоже время они настолько разные, они будто свет и тьма, Инь и Ян. Они так не похожи, что Марго порой удивлялась, почему именно их друг другу послала судьба. Потом эти глупые мысли уходили после крепких объятий со спины, и тихого: «Идем спать», тогда сразу становилось понятно, что так и должно быть. Что дом — это не крыша над головой, дом — это безмолвная поддержка, выражаемая лишь присутствием, и легкий поцелуй, оставленный на губах. — Спасибо тебе за все, поле, — девушка опустила голову и обвела взглядом волны пшеницы. — Но мы больше не увидимся.       Сверху послышался требовательный лай. Марго подняла голову и увидела большого красивого пса, которого держала на поводке улыбающаяся девушка. — Когда ты вернешься? — девушка немного нахмурилась, когда пес резко дернул поводок. — Сейчас, — Марго в последний раз развернулась, прощаясь с полем, и поднялась наверх.       А поле шелестело, провожая уходящих девушек. Оно радовалось за ребенка, которого растило, как своего. Ему было грустно, но счастье этой девушки — и его счастье тоже.