ты надиктовал мне микстейп

«Доброе утро». Чанбин подрывается с постели и выпрямляет спину, упираясь ладонями в кровать. Он тяжело выдыхает, окинув взглядом комнату и убедившись, что рядом никого нет, а после бегло вытирает пот со лба. Мысленно напоминает себе, что нужно сменить одеяло на летнее; тут же ловит себя на том, что вспотел он, скорее всего, совсем не от этого. Голос разговаривал с ним всю ночь, твердил и шептал что-то неразборчивое прямо на ухо, нагло вторгался во сны и не то портил, не то разбавлял их своим повсеместным присутствием. Чанбину казалось, что во сне он и смеялся, и плакал, и летал, и чувствовал себя в отчаянии, и парил вне гравитации в чистом свежем пространстве от того, как было ему хорошо и легко. Но сейчас он, закинув на одно плечо полотенце, идет чистить зубы, бриться и принимать прохладный утренний душ. В планах на день – неизменное: «Пытаться ненавидеть себя не так сильно». Чанбин безнадежно смеется. «Провалено». / И так проходят дни, недели, месяцы, маленькие вечности, умещенные в настенный календарь. «Яичница или хлопья?» – Да завались ты! – Чанбин самого себя бьет ребром ладони по виску и тут же закусывает губу от резкой вспышки боли, прострелившей всю его голову. Рука, державшая фильтр с водой, вздрагивает, и Чанбин нечаянно проливает практически все на столешницу мимо стакана. «Я бы тебе не советовал так делать». – Ты меня уже достал, – произносит Чанбин, с громким стуком ставя фильтр на место, а после, ни к кому конкретно не обращаясь, поднимает лицо к потолку. Он знает, что голос сидит только у него в голове, голос не поймаешь в воздухе или затхлых кухонных тумбочках с крупами, к которым десятилетиями никто не притрагивается. Этот голос проснулся в его сознании, когда Чанбин еще был подростком, когда начал писать свои первые тексты и песни, а в остальном – делал то, что и все остальные подростки. Пил, курил, гулял, даже встречался с девушкой, с которой потом расстался, потому что она, как оказалась, крутила романы с половиной его района. Чанбин знает, что существуют случаи, когда люди начинают слышать голос родственной души у себя в голове задолго до непосредственной встречи с ней, но он, не планирующий влюбляться и превращать это во что-то серьезное как минимум до тридцати, сейчас все так же неизменно потерян и испуган, как был в четырнадцать, когда голос впервые сказал ему: «Привет». Чанбин не удержал равновесие и упал со скейта, разбил нос и счесал бровь, потом с трудом поднялся на ноги, поставил обратно на колесики перевернувшийся настрадавшийся скейт, уселся на него и изрек: – Вот же пиздец. Он не знал тогда, что ему делать и как с этим жить, – не знает он и до сих пор. Голос особенно активничает по утрам, когда Чанбин только просыпается и уже предвкушает, как одинаково и монотонно проведет очередной надоедливый серый день, и вечерам, когда он сидит, с ногами забравшись на кровать, и в полутьме спальни, под светом единственного торшера, царапает огрызком карандаша зарисовки текстов для будущего микстейпа в небольшом карманном альбоме. «Что пишешь?» – в такие моменты голос становится на пару тонов выше и приобретает заинтересованную окраску. – Не твое дело, – грубо бормочет Чанбин и нервно дергается от того, что знает: теперь, когда голос снова проснулся, он не сможет работать в тишине и умиротворении. Не выдержав, он с громким отчаянным выдохом отбрасывает блокнот на кровать. – Ну кто тебя просил появляться сейчас, а? Голос ничего не отвечает. Чанбин слезает с кровати, надевает свои домашние тапки и шаркает стертыми подошвами до балкона. Закрывает за собой стеклянную дверь, наклоняется через перила и долго смотрит на то, как повисший над октябрьским городом полупрозрачный туман трепетно обнимает кроны высоких изумрудных деревьев внизу. Окраина Тэгу сейчас кажется клочком Земли, отрезанным от всего остального мира, и это даже немного пугает. Город туманный, пыльный и сырой. Здесь и сейчас, на высоте десятого этажа, Чанбину вдруг кажется, что он единственный пережил апокалипсис и остался в одиночестве на целой планете. Ему бы слишком сильно хотелось, чтобы это было так, но на данный момент ему не дают спокойствия даже в его собственной комнате. «Замерзнешь». Чанбин резко подпрыгивает на месте от очередного появления голоса. Наверное, он никогда к нему не привыкнет. Поежившись, он обнимает себя руками, но нарочно не возвращается в квартиру, хоть и промозглый ветер с улицы действительно пробирает его до самых костей. «Придурок». / Чанбин ненавидит это, но нехватка вдохновения блокирует все тактильные ощущения. Ему не хочется ни есть, ни курить, ни часами стоять под холодным слабым напором воды в тесном душе, смывая с себя остатки городской пыли, налипшей на кожу и пропитавшей ее за день. Осенью тексты совсем не пишутся. Чанбин редко делает это, но он берет в руки телефон и открывает список контактов, набирая единственного человека, который выслушивает его в такие моменты. – Да? – Чан в трубке прокашливается, на фоне скрипит его кровать. Не давая Чанбину даже поздороваться, он подмечает: – Должно быть, произошло что-то и правда ужасное, раз ты добровольно звонишь мне. – Это снова перестало работать. Какое-то время по ту сторону расползается вязкая тишина. – Ясно, – Чан сглатывает. – Дай мне принять душ и выкурить сигарету, встретимся в нашем баре через полтора часа. И он сбрасывает. Комната вновь становится одинокой и пустой. – Эй? – негромко зовет Чанбин, по старой глупой привычке глядя в потолок. – Ты здесь? Ему никто не отвечает. / Чанбин видит Чана издалека, за одним из столиков, запрятанных в самом дальнем углу. Они приветственно пожимают друг другу руки, когда Чанбин подходит ближе, отодвигает стул и садится напротив. Чан растрепанный, помятый, с еще влажными после душа волосами и непривычно бледный, словно так резко наступившая после затянувшегося на целый сентябрь августа настоящая осень настигла неожиданно и стерла с его лица все краски. – Джисон порывался прийти, – с хитрой усмешкой говорит Чан, медленно обводя Чанбина взглядом. – Очень хотел тебя увидеть. Чанбин растерянно хмурится, пытаясь найти хоть какую-нибудь ассоциацию с услышанным именем в своей памяти. И находит не самую приятную. – Это тот, что на твоем дне рождения накурился и блевал? – Не знаю, – потерянно вздыхает Чан. – Я не видел. – Еще бы ты видел, – фыркает Чанбин. – Вы же с Минхо раньше всех в спальне закрылись. За этим следует неодобрительный взгляд прямо в упор – Чан одаривает им настолько часто, что Чанбин давно прекратил бояться и вообще обращать внимание. Давно переболел беспокойством тем, что о нем подумают другие люди. – Знаешь, его по тебе знатно паяет, – Чан отрывает взгляд и пожимает плечами. – Я дал ему послушать твой первый микстейп. – Паяет, – передразнивает Чанбин, бесцельно стуча пальцами по опустевшей салфетнице. – По текстам, а не по мне. – По тебе, – возражает Чан, и они случайно встречаются глазами. И долго молчат, пока Чанбин не вздыхает, разминая затекшие мышцы. – Принес? – переводит тему он, не желая больше вспоминать Джисона и пытаться хоть немного конкретизировать его образ в своей голове. Образ получался расплывчатым и режущим оболочку глаз, как коричневое пятно в прожженной насквозь фотографии и луч яркого закатного солнца, стрелой проходящий сквозь нее. Чан выуживает из кармана кожанки портсигар и одним ловким движением пальцев откидывает назад тонкую металлическую крышку. Чанбин видит перед собой россыпь разноцветных таблеток – все разной формы, размера и предназначения. Он сглатывает и кусает сухие губы. – Выбирай, – насмешливо предлагает Чан, вытягивая призывно раскрытую ладонь ближе к нему. – Уверен, что подействует? – уточняет Чанбин, прежде чем взять одну из таблеток. Чан только пожимает плечами. – Не мне судить. – Ладно, – он сдается и сгребает в ладонь сразу несколько колес – на всякий случай. – Рассчитаюсь позже, сейчас все по нулям. Попрощавшись с Чаном и выйдя из бара на улицу, Чанбин все-таки попадает под ливень. Он думает, что этот день уже не может стать хуже, но вдруг голос в его голове просыпается снова. «Ты идиот». – Ты говоришь это так часто, что я успел привыкнуть, спасибо, – бормочет в ответ Чанбин. «Нет, серьезно, ты просто неисправимый, абсолютный, конченый, отбитый идиот». – Искренне благодарю за напоминание, – саркастично цедит Чанбин. – А теперь, будь добр, завались и дай мне дойти до дома, иначе я промокну до нитки, заболею пневмонией, и мы умрем. Странно, но это срабатывает, и голос больше ничего не говорит. / Джисон никак не может выключить поставленный диск, просто крутит его на повторе часами и днями, от первого до последнего трека, успевая скурить полпачки сигарет над стоящей на коленях пепельницей в один заход. Он цитирует лирику на отрывках бумаги, на салфетках, на запястьях, чтобы не забыть. Слова странно прорывают грудную клетку, словно стрелами, и Джисон не может найти этому вразумительного объяснения. Когда долго-долго тянешь в себя одну-единственную сигарету, то после чувствуешь боль в легких, даже вдыхая свежий чистый воздух. «Поломай себя об меня». Джисон ставит на паузу и отматывает на несколько секунд назад, слушая эту строчку снова. Снова и снова, и снова, и снова. В какой-то момент он даже думает, что хотел бы новую татуировку с ней где-нибудь на запястье, чтобы видно было всем и одновременно никому, но его запястья и так уже забиты до последнего живого места. Конечно, можно было бы свести одну из старых татуировок и набить новую, но на это сейчас нет ни денег, ни сил. Джисону грустно, потому что ничего не идет, как надо. Джисону грустно, потому что у него нет сил ни есть, ни пить, ни спать. Джисону грустно, потому что он, кажется, впервые в жизни влюбился. И сделал это через строчку в андеграундном рэп-треке. «Поломай себя об меня». Джисон осторожно выводит на порванной странице блокнота строки: «Разбей себя об меня, как об асфальт с крыши высотного дома». Он шмыгает носом и поднимает голову, откидывая с лица прядь выжженных поздне-осенним рыжим волос. Интересно, что SPEARB делает прямо сейчас? / Дома Чанбин запивает таблетки холодной водой и долго смотрит в грязное окно на кухне, протирая ладонями пыльный подоконник. Он ждет, когда подействует. Ждет, когда слова, связки и предложения сами начнут появляться у него в голове, и он сможет снова засесть за написание текстов. Но в мыслях пока какая-то каша: обрывки нечетких воспоминаний, попсовые песенки, обычно играющие на террасах кофеен, шелест газет под ногами на асфальте, «Его по тебе знатно паяет» проникновенным чановским голосом. Чанбин усмехается нелепой догадке, всплывающей среди всей этой смеси продуктов сознания: «А может…» Ожидаемо, голос реагирует незамедлительно: «Что?» – Неужели ты рыжий?.. – уточняет у голоса Чанбин, закусывая губу, чтобы ликующе не улыбнуться. «С чего ты взял?» – Да просто, – начинает лгать Чанбин, – было бы забавно, если бы обладатель голоса в моей голове был рыжим. И таким низкорослым, щекастым, в общем – забавным. «Я вообще не такой». – Вот и попался, – Чанбин не сдерживает усмешки. «Ну ты и урод». – Теперь уже урод? – переспрашивает Чанбин. – Пару часов назад был идиотом. Голос исчезает, так невовремя оставляя Чанбина наедине с догадкой, с которой он совсем не знает, что ему делать. Осознать и принять? Забыть? Встретиться с этим Джисоном и удостовериться во всем лично? Но это будет выглядеть так, словно Чанбин заинтересован, а он совсем, совсем нет. Поэтому он решает поступить так, как всегда поступает в неразрешимых для него ситуациях – пустить все на самотек. / Затхлый прохладный переход, ведущий к метро, в нем – Джисон, который кутается в порванную ветровку, сидя на корточках и вычитывая что-то в разбитом телефоне. Хочется курить, но лень подняться на улицу. Хочется есть, но в то же время жутко тошнит. Хочется написать Чанбину, но у Джисона даже нет его номера. После той тусовки они ни разу не пересекались, да и этот эпизод Джисон помнит весьма смутно и смазано. Чанбин был красивый, Чанбин был в новой ярко-оранжевой худи, и Джисон как-то невпопад подумал, что она оскорбительно превосходно сочеталась с его собственной прической. Но все это было впустую. Все это впустую и сейчас. Джисон хочет оставлять ему послания мелом на стенах грязного перехода. «Я, черт подери, тебя ненавижу». Когда они видятся, это похоже на смерть. В чановской квартире Джисон сидит на подоконнике на кухне, – он приезжал на ночь, пить пиво, курить и ныть, он открывает двери; Чанбин стоит на пороге, прилизанный, будто пришел на свидание, но – не к нему. – Чан в душе, – бормочет Джисон, словно ему нет никакого дела до пришедшего человека. – Понял, – Чанбин кивает, а потом кивает еще раз, но уже самому себе, наверное, услышав шум воды из дальнего угла квартиры. – А войти-то можно? Джисон фыркает – «Валяй» – и оставляет перед ним двери нараспашку. Сам уходит – снова сидеть на кухне, курить и выламывать костяшки, потому что ему страшно; ему страшно, он хочет сказать очень много всего, но не может подобрать ни единого слова. Он и правда ломает себя о Чанбина, трет о него, как о заржавелую кухонную терку, разбивает в осколки, как фарфор об асфальт, даже не оставляет крови. Убийство без улик и свидетелей. Чанбин забирается на шаткий барный стул. Его ноги не касаются пола. – Классные тексты у тебя, – прокашлявшись, начинает Джисон, но это – не то, как он хотел начать. – Мне по душе. – Спасибо. И снова молчание под аккомпанемент из громкого напора душевой воды за две тонкие стены отсюда. – Небось, голос в голове диктует, – Джисон шутит. – Иногда. Джисон уже думает, что это бесполезно – вот Чанбин сейчас снова ответит односложно, а потом замолчит, а потом так и будет сидеть запуганной до смерти японской девственницей, сложив ладони между плотно стиснутых колен. И, ох, как Джисону будет смертельно стыдно, как смертельно неловко за самого себя завтрашним утром, когда он проснется, полностью протрезвевшим, и поставит этот микстейп в своей голове на повтор. Но тут Чанбин говорит: – Там есть трек, называется Cereal Killer, – Джисон отзывается улыбкой уголком губ, когда до мельчайших деталей припоминает знакомый бит, – вот это о нем. О голосе, – следующий вопрос он задает как будто просто чтобы не казаться невежливым: – А твой что? «А мой – твой». – Дрыхнет, – Джисон мнет сигаретный фильтр о дно пепельницы, – сколько себя помню. – Так бывает, – Чанбин, кажется, пытается его поддержать. Не то чтобы у него получается. – Я был бы рад, если бы мой молчал. – Не ври. – Прямо сейчас он говорит, что я придурок. И потом Чанбин смеется. И Джисон смеется тоже. Они пересекаются взглядами – Чанбин смотрит исподлобья, сквозь темную челку, Джисон пытается вообразить, как такой человек может писать те тексты, что он пишет. Воображается смутно. Чанбина и правда так переломали, или же он посвятил все эти песни кому-то заранее? Джисон хочет спросить об этом, но не успевает, потому что на кухню заходит Чан в одном полотенце, обвернутом вокруг бедер. Повисает неловкое молчание, пока Чанбин не обращается к нему первым: – Хен, – мимолетно облизнув губы, – нужно поговорить. Чан кивает, и они уходят в другую комнату, а Джисон долго сверлит взглядом чанбинову спину, отчаянно, как подросток, который теряет что-то очень важное, но не находит в себе ни смелости, ни силы догнать это и вернуть обратно. Он встает с подоконника, приземляется на холодный пол и решает, что здесь ему делать больше нечего. Он успевает допить свой холодный чай, сходить отлить, расчесать спутавшиеся волосы, и уже стоит у порога, зашнуровывая истоптанные кроссовки, как вдруг в коридоре появляется Чанбин. Они снова смотрят друг другу в глаза. Они снова молчат. – Тексты, – заговаривает Чанбин, – не пишутся. Джисон встает с корточек и выпрямляет спину. Звучит, будто Чанбин объявил о конце вселенной: «К нам уже несется метеорит, ну, по космическим меркам несется, долетит только через неделю, но долетит же, и тогда он истребит все живое на Земле, и нас с тобой, если нас можно считать живыми, и семьи наши, и наследие, и каждый мой черновик станет только пеплом, а потом и пепел развеется, и ничего от меня больше не будет». – Это называется творческий блок, – сообщает Джисон и кивает, скорее самому себе, – и он временный. – Ясно. Джисон распахивает двери. – Покурим? – кивает на лестничную клетку. Несколько минут они курят в тишине, а потом к ним спускается Чан, играясь с зажигалкой Zippo; его светлые волосы еще мокрые, а взгляд таит какую-то недосказанность, неловкость, что повисает в воздухе. Джисон чувствует себя третьим колесом. Он чувствует себя неправильно. Чанбин затягивается и при каждой затяжке смотрит ему в глаза, а потом смеряет взглядом его всего – как будто хочет сделать комплимент и ищет, что похвалить. Джисон все еще думает, что он классный. Тот, кто настолько хорошо пишет микстейпы, наверное, и трахается как Господь. Жаль, Джисон этого никогда не узнает. У Чанбина даже в глазах это читается: «Ты не узнаешь». «У меня есть рубец под правой лопаткой, но ты его никогда не увидишь». Джисон жалок. – Губы, – вдруг произносит Чанбин, спустившись взглядом ниже и остановившись на джисоновской сигарете. – Что? – нахмурившись, переспрашивает Джисон. – Губы у тебя красивые, – объясняет Чанбин, и Чан, стоящий чуть правее его плеча, усмехается. Джисон обводит их взглядом. – Да пошли вы, – сплевывает он, и, потушив сигарету, быстро сбегает вниз по лестнице. По пути он обещает самому себе, что дома разломает все диски с микстейпами SPEARB.