ты надиктовал мне микстейп

Чанбин знает, что Феликса ведет от него еще со старшей школы, потому что это немного взаимно. Ли Енбок или, как он сам попросил называть себя, Ли Феликс, плохо говорил на ломаном корейском в свой первый год и многие явления объяснял остальным прерывистыми жестами рук. Чанбин однажды затащил его с собой в новый бар, потому что ему нужно было привести друга, чтобы получить два бесплатных напитка, но два превратились в четыре, четыре – в шесть, шесть – в восемь, а восьмерка стала бесконечностью. Очнувшись, Чанбин гладил Феликса по тощим, каким-то девчачьим бедрам и по наитию пытался найти его губы своими в тесном салоне такси. Феликс гнулся, как тонкое деревце, держался ладонями за низкий потолок, ерзал на месте и тихо скулил, потому что ему хотелось трахаться, а Чанбин был рядом. Чанбин был рядом, как самый удобный вариант. Феликс стонал ему в шею низким гортанным голосом, пачкал его ключицы липким бордовым тинтом, и был весь из себя такой искусно-девичий, такой тонкий и аккуратный, что Чанбина даже немного от него воротило; но это чувство умело балансировало на грани между тошнотой и страстным безудержным обожанием, и в большинстве случаев Чанбин склонялся ко второму. – О чем ты думаешь? – они уже не в тачке, но в чанбиновой кровати, и Феликс изнеможенно шепчет этот вопрос ему в ключицу. «Давай, ответь ему, что ты думаешь». – Заткнись, – шипит Чанбин голосу и тут же оказывается награжденным обиженным взглядом напротив. Феликс слезает с него и, намотав на себя, тощего, одну только простынь, уходит на кухню. Возвращается через пару минут с полупустым стаканом воды, ставит его на тумбочку, а потом – снова – коленями на кровать, угловатыми и сбитыми, возвышаться над Чанбином и смотреть надменно, взглядом важной дамы-аристократки, тянуть в удовлетворенной улыбке четко очерченные губы, искусанные и с десяток раз задетые чужими зубами, щурить глаза и веснушчатый маленький нос. Чанбин хочет вдавить его в кровать и взять еще один раз ровно настолько же, насколько выпроводить прямо сейчас – в ночь и проливной дождь, абсолютно не беспокоясь о том, что он будет делать и куда пойдет. – Ложись спать. Послушно рухнув на соседнюю неизмятую подушку, Феликс не засыпает, но подкладывает ладони под голову и долго изучает взглядом чанбинов профиль. – Тебе со мной хорошо? «Давай, ответь ему, что хорошо». – Да, – Чанбин цедит это нехотя, будто его заставили. – Даже если я не твой предназначенный? – Да, – с прежним оттенком. Кажется, что мыслями Чанбин где-то не здесь. Может, он вообще не думает про Феликса, а когда трахал его, то представлял какую-нибудь горячую модель из журнала, или вообще кого угодно, лишь бы не сосредотачиваться слишком надолго на «уродливых» (так Феликсу говорили) веснушках напротив и смешных, обкусанных до пухлости губах. Феликс приподнялся, подперев ладонью подбородок, в надежде поймать на себе чужой взгляд. – Это такая чушь, – говорит он, немного опустившись до шепота. – Почему я не могу жить в твоей голове? – он нарочно наклоняется катастрофически близко к чужому уху и произносит: – Диктовать тебе твои микстейпы. «Боже, как у тебя вообще встал на эту Барби?» – Да завались ты! – и Чанбин остервенело швыряется подушкой куда-то вперед, как будто там кто-то стоит. Феликс вздрагивает и откатывается на свою половину кровати, устремляя в потолок напуганный взгляд. – Прости… не ты… – и неловко кладет ладонь Феликсу на голое худое плечо. – Поцелуй меня, – Феликс не просит, но приказывает и инструктирует, словно это какой-то тест. Чанбин слушается и наклоняется над ним, мягко и сухо задевает его губы своими, целует, кусается, двумя пальцами придерживает его лицо за подбородок. Так целуют проституток, девочек на одну ночь, незнакомых людей во время игры в бутылочку на шестом часу вечеринки, но точно не своих предназначенных. Чанбин увлекается и пытается поцеловать глубже, но Феликс удачно отворачивает лицо. – Спокойной ночи. – Не обижайся, – отвечает Чанбин и ложится рядом, чтобы эфемерно поглаживать его по голым лопаткам, пока он не уснет. / «Не обижайся, просто я сам не знаю, кого я хочу и чего стою». Чанбин стряхивает пепел прямо с балкона, когда курит на рассвете, в ранней прохладе, раздетый до пояса, сонный и с преодолевающим все остальное желанием спать еще, еще и еще. Но совесть уснуть не дает. «Так ты хотел сказать?» Чанбин глубоко затягивается и выпускает дым. – Возможно. «Ты жалок». «Ты жалок и ничтожен, ты не стоишь даже этой Барби, что у тебя сейчас в кровати спит». «Можешь написать об этом свою следующую песенку». – Ты не помогаешь, – странно, но сейчас Чанбин совсем не бесится – скорее, просто ставит в известность. Когда он докуривает и возвращается в постель, Феликс ворочается и просыпается. Сейчас, с полностью стершимся макияжем и остатками сонливости на лице, он выглядит совсем как подросток. Выдают его зрелость лишь пятна на шее, ключицах и груди, что за ночь успели налиться насыщенно-винным. Чанбин в зеркало еще не смотрел, но, кажется, у него такие же. – Спи, – приказывает он и сам закутывается в тонкое одеяло. – Я не хочу уходить, – в полусне хрипит Феликс. – Не уйдешь, – успокаивает его Чанбин, хоть и сам этому не верит. – Я приготовлю тебе завтрак. / Он готовит. Через пару часов, проснувшись окончательно, возится на кухне с одной несчастной яичницей, полушепотом напевает какую-то попсовую песню, переминается с ноги на ногу, босой и невесть почему замерзший. Феликс встает и идет в душ, чтобы потом пахнуть чанбиновым шампунем и пеной для бритья. Чанбин зачем-то целует его в подбородок и желает доброго утра. Он видел, что так делают счастливые пары в рекламах. – Круто, – изрекает Феликс, забираясь на кухонный стул и перекидывая через него одну ногу. Чанбин оборачивается на него с немым вопросом. – Круто потрахались. Я бы еще заезжал. – Заезжай, когда хочешь, – Чанбин пробует придать своему тону такой же кокетливой окраски, но его голос все равно выдает то, как сильно он обеспокоен произошедшим. Да, с Феликсом было круто, с Феликсом была какая-то эйфория, прямо как со всеми этими девчонками по вызову, дорогими и недоступными, сверкающими в белом золоте и бриллиантах, переливающимися всеми оттенками розового, персикового и похожих. С ним было, как в пубертате – искристым взрывом под кожей и веками, словно от долгожданного прихода; Чанбин кончил не один раз и долго курил, пока Феликс, как та самая эксклюзивная девчонка по вызову, гладил тонкими пальчиками его взмокшую вздымающуюся грудь. – Хен, – зовет его Феликс, и Чанбина трамплином бросает в настоящее, – яичница подгорает. Чанбин выключает плиту и склоняется над ней, тяжело выдохнув, прежде чем достать из навесной тумбы тарелку. На себя он не готовит – ему сегодня достается сигарета и остывший вчерашний чай, чтобы утолить жажду. Феликс ест подгоревшую яичницу и молчит. Не жалуется. – Круто, – повторяет он. – Даже готовить умеешь. Он лжет. / Они видятся раз, может быть, в две недели, Чанбин узнает Феликса по парфюму и походке, которая не меняется сквозь долгие годы, Чанбин увязывается за ним, словно загипнотизированный, выглядывает из-за чужих раскинувшихся крыльями изящных плеч и безмолвно спрашивает, может ли он получить хоть минутку внимания сегодня. Когда у Феликса хорошее настроение – может. Феликс разбит. Он не показывает этого, но он еще более несчастен, чем был бы Чанбин, если бы прожил несколько своих жизней и помнил их все. Он просто в чертовых осколках и не знает, как собрать себя обратно, словно бракованный конструктор лего. Феликс смеется в лица богатым спонсорам на вечеринках, поглаживает их за предплечья, кокетливо шепчет что-то на ухо и всеми возможными способами делает вид, что его не волнует собственная обреченность на одиночество. Но есть Чанбин. И есть одна вещь, о которой Феликс никогда у него не спрашивает. До предназначенного дня. – Хен, – Феликс, вновь расцеловав его плечи, приподнимается и смотрит в глаза. Тонкое одеяло плавно соскальзывает с его лопаток и останавливается неровным песчаным берегом где-то на копчике. Чанбин вопросительно вскидывает брови. – Он тебе что-нибудь говорил о себе? – Нет, – и это правда. – А ты пробовал сам его найти? – Это гиблое дело, – фыркает Чанбин. – Эта дрянь ужасно скрытная, за все эти несколько лет – ни единого намека, как будто он не сильно-то и хочет, чтобы мы встречались. «Я все слышал, ты назвал меня дрянью». – Он же сейчас слушает нас, да? – Феликс самую малость напуганно понижает голос до шепота. – Ага, – кивком подтверждает Чанбин, – и комментирует практически все, что ты говоришь. «Уебок». – Тогда предлагаю молчать и целоваться. Чанбин усмехается. – Мне нравится, – и все его мысли вытесняются на задний план ощущением чужих теплых губ на своих собственных. «Если мы даже и встретимся, я оторву тебе яйца, клянусь». / И невооруженным взглядом видно, что Феликс хочет большего. Он не говорит об этом вслух – наверное, считает нетактичным, – но Чанбин чувствует в каждом поцелуе и прикосновении, и ему неловко, потому что все, что он может Феликсу дать, – свое тепло, свою постель, свое пристанище, но – временно. А Феликс обречен на печальную судьбу – вечность бродить этими вечерними тротуарами, темными, рядом с дорогами, исполосованными разметкой, шумными, с отпечатками яркого света из придорожных закусочных. – Неужели твой голос молчит? – спрашивает Чанбин, когда они вместе курят на крыльце, прежде чем Феликс отправится на свой автобус до дома. Кажется, он слишком привык жить здесь. – Ни слова, – Феликс отрицательно качает головой; глаза его сухие, – будто его это давно уже не трогает и не тревожит. – Ни слова за все это время не произнес. «Мне его так жаль». «Ну, обними его хотя бы». Впервые Чанбин не пререкается, но слушается и подается вперед, возможно, немного неловко обнимая худощавого Феликса и похлопывая его по лопаткам, мол, все будет хорошо, даже если не будет. Феликс отстраняется первым и шмыгает носом, кивает благодарно и машет рукой – и правда, считает это все пустяком. – Я в эту херню с предназначенными вообще не верю, – кажется, он уже однажды говорил нечто похожее, – и я не позволю ограничивать свои человеческие права таким образом. Я сам выберу, кого мне любить. Чанбин не признается, но он находит в этих словах здравомыслие. «О чем ты думаешь?» – спрашивает голос, когда он, проводив Феликса на автобус, возвращается домой и закрывается в дальней комнате, как будто кто-то может внезапно войти и нарушить его покой. По правде говоря, Чанбин до сих пор размышляет над услышанным от Феликса. «Я сам выберу, кого мне любить». Подойдя к подоконнику и взглянув на утопающую в полуденном полусне улицу сквозь пыльное оконное стекло, он сглатывает и обращается к голосу вслух: – Ты знаешь, что я тебя не выбирал? Несколько затянувшихся секунд голос молчит, а потом таки отвечает: «Это, как и неприязнь, у нас целиком взаимно». / Иногда Джисон хочет позвонить Чанбину, но не знает номера, поэтому он звонит Чану. – Хен, – сквозь помехи из-за погодных условий в трубке, – можно, я приеду? Какое-то время Чан ничего не говорит. – С ума сошел? – в итоге фыркает он – наверное, отходил взглянуть в окно. – Там же ливень сумасшедший. Джисон одной рукой отодвигает в сторону тяжелые драные занавески. И правда, ливень – сильный, тяжелый, и даже с виду – очень холодный. Но не то чтобы Джисона это останавливало. – Я все равно приеду. Промокшим до нитки щенком в полупустом вагоне метро, перманентно ловя на себе странные взгляды, продрогшим уличным котенком по улице, прямо в лужи белыми кедами, вверх по грязной подъездной лестнице, то и дело спотыкаясь на одиноких ступеньках, – и вот Джисон на пороге чужой квартиры, дрожащий, взъерошенный, бледный, совсем уж болезненный. Чан за рукав затаскивает его внутрь и, ничего не спрашивая, заваривает горячий лимонный чай. – Я скучаю по Чанбину, – Джисон тихо шмыгает носом. – Ты сквозь грозу сюда бежал, чтобы мне об этом сказать? – уточняет Чан, окунающий чайный пакетик в горячую воду, и недоверчиво смотрит на Джисона через плечо. – Да, – кивком подтверждает тот, как будто это совсем ничего не значит. И следом просит – слабо, наивно: – Позови его, пожалуйста. Чан усмехается. – Он тот еще домосед, тем более в такую погоду. – Тогда дай мне его адрес, – никак не может угомониться Джисон. – Слушай, – Чан ставит перед ним кружку, от которой в воздух поднимается полупрозрачный пар, – я тебе уже говорил, что ничего у вас не получится. Он слышит не твой голос. Понимаешь? Не твой. – Ну и что… – бормочет Джисон, опуская взгляд. Внутри у него, наверное, какая-то маленькая война – по крайней мере, точно бьется посуда. Чан это чувствует, но никак не может помочь, и собственное бессилие его убивает. – Съездишь к нему, когда станет солнечно, хорошо? – пытаясь утешающе улыбнуться, предлагает он. – Ладно, – неживым голосом отбрасывает Джисон и уже знает, что отныне будет каждый день судорожно проверять прогноз погоды. Сегодня он в него еще не заглядывал, а потому не знает, что проливные дожди обещают на целую долгую неделю вперед. / Феликс прекращает звонить, и с одной стороны Чанбину становится легче; с другой – он волнуется. Не то чтобы его это касалось, но между ними есть связь – не такая сильная, как могла бы быть, если бы они оказались родственными душами, но натянутая, как струна, и жутко прочная. Такая, что даже когда они далеко друг от друга – тоскуют и чувствуют. Чанбина это дробью расстреливает изнутри, от сердца живого места не остается. А голос над ним издевается: «Слушай, ну я начинаю все чаще чувствовать себя третьим лишним». Однажды Чанбин не выдерживает и почти кричит на него, стискивая в руках неоткрытую сигаретную пачку: – Ну так исчезни из моей головы! – со всей дури сдавливает ребрами ладоней виски. – Прочь, прочь, прочь, прочь… «Ого… у кого-то приход». Чуть позже, успокоившись, Чанбин снова сидит над тетрадью – на этот раз за письменным столом, в тускловатом свете настольной лампы, что осталась с детства и до сих пор работает; рядом в пепельнице тлеет фруктовая сигарета, которую он поджег, чтобы дышать сладковатым дымом, как восточными благовониями. – Либо ты помогаешь мне с текстом, либо затыкаешься, – предупреждает он голос. «Тогда предлагаю тебе написать текст, который заставит меня заткнуться». / За неделю Чанбин пишет черновики двенадцати новых текстов, каждый – чем-то схож с предыдущим; он снова пишет о жизни и смерти, о проблеме выбора, немного – о любви, и о том, что последнюю с легкостью можно заменить светлым чешским пивом по скидке из круглосуточного супермаркета за углом. В один вечер из раздумий над очередным треком его вырывает проснувшийся голос: «Ты знаешь, я все-таки передумал». Вертя в одной руке карандаш, Чанбин вопросительно вскидывает брови. «Я расскажу тебе, где я». Сердце пропускает удар. – Правда? – с надеждой переспрашивает Чанбин. «Да». – Вот так просто? Помолчав несколько мгновений, голос оговаривает: «Не совсем. Ты должен кое-что мне пообещать». – Прекрасно, – бормочет Чанбин, вновь посвящая себя исписанной тетради. «Неужели ты ни капли не заинтересован?» – В сделках с тобой – нет. «Ты же в курсе, что я никуда не денусь, пока мы не поговорим?» – А мы сейчас не разговариваем? – усмехается Чанбин, вычеркивая некоторые строки и царапая острым кончиком карандаша тонкую бумагу. Он знает, что голос не отстанет, а потому откладывает в сторону карандаш и сдается: – Ладно, ты меня заинтриговал. Чего ты хочешь? «Принеси мне свои диски». – Ты серьезно? – недоверчиво переспрашивает Чанбин. «А что такого? Ты никогда не включаешь целиком, а я хочу послушать». – Могу поставить на повтор хоть сейчас, наслаждайся, – бормочет Чанбин и уже тянется к лежащему на подушке ноутбуку, но голос его прерывает: «Я продиктую адрес». Он становится ниже и гораздо тише, чем обычно. Чанбинова протянутая рука напряженно замирает в воздухе, а сам он тяжело сглатывает и готовится слушать. Он знает, что не придет, он знает, что не хочет встречать своего предназначенного и знает, что это взаимно; но что-то внутри таки не дает ему покоя, странное предвкушение возможного столкновения, будто им суждено с разгону, до боли врезаться друг в друга. Впервые за долгие годы воспевания смерти Чанбин боится не выжить.