ты надиктовал мне микстейп

Когда Чанбин направляется по продиктованному адресу, то совсем ничего не ждет. Нет, правда, он даже отдаленно не может себе представить этого надоедливого самодовольного урода, который обосновался и так долго просидел у него в голове. Может, он совсем не красивый. А даже если и красивый, Чанбину будет плевать, потому что нутро у него – гнилое и червивое. В этом он убедился лично. Конечный пункт оказывается цветочной лавкой – броской уже издали, приятно пахнущей и живой. Чанбин даже останавливается как вкопанный, не решаясь сделать шаг вперед и перейти дорогу, хоть и светофор давно горит призывным зеленым. – Не говори мне, что ты торгуешь цветами. «А что тебя так удивляет?» Искромсанное чанбиново сердце пропускает удар, когда он видит, как прозрачная дверь магазинчика отворяется, и на улицу выходит парень в длинном бежевом пальто – вытянутый, худощавый, с крашеными волосами цвета ржи и запястьями, скрытыми под тонкими рукавами темно-рыжей водолазки. Чанбин чувствует себя ничтожеством рядом с ним, даже будучи на расстоянии. Будто кто-то их двоих неосознанно сравнивает. Мимо так удачно проезжает высокий двухэтажный автобус, скрывая Чанбина от чужих зорких глаз, настырно его выглядывающих. Парень заходит обратно в лавку, дверь легонько покачивается, закрываясь за его спиной, и в этот момент Чанбин с облегчением выдыхает. Все, он увидел его. Теперь ничто не мешает ему развернуться и уйти прочь. «Хватит топтаться на месте, я тебя жду». – Слушай, ты ждал так много лет, – вместо потолка – бескрайнее чистое небо; Чанбин вскидывает голову и задумчиво чешет затылок, – подожди еще немного? И, резко развернувшись, почти убегает прочь. / «Я с тобой не разговариваю». Чанбин вздрагивает прямо посреди кухни, разливая кофе на столешницу, но потом отставляет в сторону кружку и расслабленно улыбается. – Но сейчас ведь разговариваешь, – вздыхает он. «Да пошел ты». – Не злись, – впервые Чанбин действительно – просит. – У меня есть идея. «Не могу дождаться», – сарказм. / В голове это не выглядело так романтично-слащаво, но. По неясной (или вполне себе объяснимой) причине Чанбин до дрожи в коленках боится подойти к своему предназначенному лично, а потому начинает оставлять свои микстейпы среди свежих, влажных от воды из пульверизатора цветов, – по диску каждую неделю. Он оказывается странно рад всякий раз, как каждый из них исчезает со своего места. «Спасибо за столь душевные подарки, но я бы на твоем месте не прятался. Не люблю трусливых». Чанбин – взглядом в потолок, подкладывает ладони под голову и улыбается. Сегодня он засыпает один. Сегодня он засыпает без Феликса и даже почти о нем не думает. Вместо этого – о голосе, что вплывает в его сознание нежным тягучим баритоном. – Могу я в качестве благодарности хотя бы узнать твое имя? Голос молчит около минуты. «Твоя фамилия оскорбительно не подходит моему имени». И через пару секунд тишины сдается, добавляя: «Хван Хенджин». / Когда диски заканчиваются, Чанбин начинает чувствовать панику. Он мечется по квартире с места на место, не может найти пятый угол, выламывает костяшки, почти уже – бьется головой о стену, как сумасшедший в тотальной изоляции от мира, но. Хенджин молчит и тем самым оставляет недосказанность неизвестность, тянет беспощадно за какой-то нерв у Чанбина внутри, как за простую нитку, играется и вяжет узлы. Чанбин терпит. Не пытается его звать. Однажды к нему приходит Джисон – робко стучит в дверь, смахивает с прядей волос капли дождевой воды, прячет руки за спину, как будто хочет в качестве сюрприза преподнести букет, герой тривиальной дорамы во плоти. Простой болванчик с витрины магазина игрушек. На чанбиново растерянное «Привет» он отвечает усмешкой. – У тебя курить можно? – сразу же спрашивает, переступив порог и наспех стянув кеды. – Ради бога, – Чанбин разводит руками и уходит на кухню. Через несколько минут они сидят там вдвоем. У Джисона в руке тлеет подожженная сигарета, которую он не спешит подносить к губам, а просто смотрит на Чанбина изучающе и долго, как будто пытается представить, как бы его нарисовал, если бы мог. Чанбин теряется от молчания, потому что ему кажется непривычным – молчать, когда в помещении есть еще кто-то, кроме него. В смысле, кто-то живой. Чанбин боится этой тишины, а потому решает заглушить ее шумом воды и становится мыть посуду. Джисон так и смотрит ему в спину. «Выпроводи его». Чанбин резко подпрыгивает на месте, – намыленная тарелка выскальзывает из рук и летит в раковину; струя воды, разбиваясь о дешевую керамику, разлетается брызгами в разные стороны. Даже Джисон вздрагивает на своем высоком кухонном стуле; чуть не роняет сигарету прямо на пол. «Сейчас же». Это – первый раз за почти неделю, когда Хенджин подает голос. Чанбин думает, а если не выпровожу, то что, и нервно стискивает в пальцах края той самой настрадавшейся тарелки. Он выключает воду, вытирает руки прожженным в нескольких местах полотенцем и резко поворачивается к Джисону лицом. Расстояния между ними сейчас – меньше. «Скажи, чтобы он ушел». – Если хочешь, приходи почаще. Джисон машет головой – будто не расслышал. – Ты серьезно? – недоверчиво уточняет он. – Да, – Чанбин пожимает плечами. – В любое время. Я особо ничем не занимаюсь, а одному мне здесь как-то скучно, поэтому… Это «поэтому» тонет в немой пустоте, ведь Чанбин никак не может придумать – поэтому что? «Прогони его прямо сейчас, иначе я исчезну». Нервно сглотнув и незаметно для самого себя сжав пальцами края стоящей за спиной столешницы, Чанбин продолжает: – Серьезно, – хмыкает – непринужденно, как будто собирается рассказать шутку, – я буду ждать. / Тем же вечером Чанбин лежит в кровати и читает книгу, но мысли о мире снаружи выдуманной реальности занимают всю его сонную голову. Он много размышляет о других таких же, как он, – людях, еще не встретивших лично своих родственных душ. Голоса всячески пытаются участвовать в их повседневной жизни: Чанбин много раз подмечал, как кому-то голос диктовал список покупок в магазине, или помогал принять определенное трудное решение. Он бы тоже хотел такой идиллии, но от своего предназначенного он получает только что-то вроде: «Лузер». Или: «Уебок». А однажды у них произошел примерно следующий диалог: «А ты бы со мной встречался? Если серьезно», – это спросил Чанбин. «Хм… дай подумать. Ты карлик, не самый симпатичный, грубый, живешь в съемной квартире на деньги, которые раз в месяц присылает мама, тусуешься в сомнительных компаниях, а еще сидишь на наркоте. Как ты сам считаешь?» «Я тебя презираю». «Это взаимно». Словом – ничего хорошего, ничего святого. Чанбин не то чтобы устал, но иногда и ему хочется немного тепла и поддержки. Да, Хенджин может и пытается заботиться, но делает это крайне своеобразно… через оскорбления и мат. «Ну? Все косточки уже мне перемыл?» Чанбин вздрагивает и с раздражением захлопывает книгу. – Не говори, что ты и мысли мои читать можешь. «Не могу, но по твоей недовольной кабине нетрудно догадаться, что думаешь ты обо мне». – Потрясающая дедукция, – с сарказмом отбрасывает Чанбин. За окнами – темнеет, на небе сгущаются тяжелые серые облака. Хенджин молчит – сначала совсем недолго, но потом это как-то затягивается, и уже даже молния успевает разрезать небо пополам, а потом начинается дождь – сразу проливной и шумящий, как телепомехи. И потом только Хенджин решается, как будто все это время собирался с мыслями: «Приходи ко мне на свидание». Чанбин вздыхает. – Ты же знаешь, я еще не готов. «Ты не понял. Приходи в кофейню, что через дорогу от цветочной лавки, и садись за любой свободный столик. Я сяду за другой. И мы поговорим в голове. Это будет и свидание, и нет». Чанбин может только – потрясенно молчать, потому что он понятия не имеет, как Хенджин вообще пришел к такой идее и насколько долго он мусолил ее в голове. Тем временем за окном тяжелый ветер гнет кроны деревьев к земле, в воздух взлетают газеты; Чанбин проделывает несложный алгоритм: встать с кровати, проехаться босыми ногами по паркету, плотно закрыть балкон, снова лечь на кровать. Все это время Хенджин терпеливо ожидает его ответа, и тогда он все же оказывает такую честь: – Хорошо, – выдох – выпустить пули. – Я приду. «Тогда завтра в семь». И голос обрывается, как если бы они всего лишь говорили по телефону, и Хенджин резко бросил трубку. / Чанбин нервничает, прямо как перед своим выпускным. Тогда он сильно переживал, что что-то пойдет не так, и его пара его бросит, потому что он скучный, или не достаточно красивый, или не такой богатый, как остальные парни. Вообще-то, всегда перманентно существовало очень много причин бросить Со Чанбина, и ни одной – остаться с ним. Однако Хенджин останется, потому что у него нет выбора, останется, потому что пора уже начинать называть вещи своими именами, останется, потому что они предназначенные, даже если никогда этого не желали. Но Чанбин все равно хочет его попросить: «Люби меня, потому что я – я». В день икс Хенджин сидит спиной к нему, за маленьким деревянным столиком над кружкой нетронутого кофе; Чанбин узнает его по широким плечам и рыжевато-русому цвету волос. Странное тепло прокрадывается под кожу, когда его взгляд проходится по чужой неподвижной фигуре. Чанбин так и замирает в дверях, с опущенными руками, которые резко разучились и драться, и мыться, и тексты писать, и столовые приборы держать, и стали целиком бесполезными в своем безволии. Если бы Хенджин сейчас обернулся и посмотрел на него, застывшего почти на самом пороге, неловкого и запуганного, он бы, наверное, рассмеялся. Но он не смотрит и не смеется. И за это ему – спасибо. Чанбин садится в другом конце небольшого зала, заказывает просто стакан воды, как на допросе, и от нервов – стучит пальцами по столу. Играет негромкая музыка, работают мониторы с рекламой, общаются люди, город за панорамными стеклами – живет и не спит. Чанбин случайно замечает, как за своим столиком Хенджин легонько подрагивает, как будто его что-то рассмешило. В конце концов он говорит: «Я рад, что ты пришел». – Разве я мог не?.. – Чанбин тихо роняет это в свои ладони, лежащие на холодном столе. «У нас первое свидание». – Я знаю. «Ты мог бы сделать мне розу из салфетки или угостить напитком, но ты просто сидишь и смотришь мне в спину, как будто там режутся крылья». Уличенный в своем ненавязчивом наблюдении, Чанбин виновато отводит голову к окну, тем самым вызывая у Хенджина тихий смешок: «Я пошутил, ты можешь смотреть. Я поэтому и здесь, чтобы ты на меня смотрел». Чанбин не может не сделать ответный выпад: – Слишком много чести для одного тебя, – говорит он и отпивает залпом почти половину своей воды, – в горле страшно сухо, наверное, от нервов. «Я так и знал, что ты не сможешь без своего сарказма». – Классный цвет волос, – проигнорировав его реплику, говорит Чанбин. – И долго?.. «Что – долго?» – Долго ты такой тупой? – «Долго ты меня ждал?» – Осветлялся, балда. Мимо снуют одинокие официанты, протирают свободные столики, пыль с цветов в маленьких вазочках, меняют салфетки в держателях и спрашивают у посетителей, нужно ли принести что-то еще. Спрашивают и у Чанбина, на что тот говорит, что теперь не отказался бы от кофе с нарочно приторным сиропом; он успевает сделать заказ и почти дожидается его, как Хенджин наконец подает голос: «Мы ведь здесь не для этого, верно?» – А для чего? – Чанбин – снова – отзывается нервным стуком пальцев по светлому дереву стола. «Для того чтобы познакомиться. Смотри, это легко: мне двадцать три, я учусь на журналиста, в свободное время подрабатываю в цветочной лавке, потому что для бариста я слишком неуклюжий. Отец ушел из семьи, когда я был совсем маленьким, и мама воспитывала нас с сестрой одна. Я живу в общежитии, так что мне всегда стоит возвращаться домой к восьми. У меня аллергия на цитрусовые и грецкие орехи и плохая переносимость низких температур, а еще я просто страшно не люблю дождь, так что сюда прибежал заранее и ждал тебя около трех часов, а ты, придурок, перся прямо под ливнем». Чанбин подавляет тупую улыбку, пока переваривает все услышанное, задумчиво опустив взгляд. Хенджин прав – с прядей его мокрых волос до сих пор капает на стол. – Знаешь, это было ново и почти идеально до слова «придурок». Несколько секунд ему никто не отвечает. – Я забыл, – стул напротив в сопровождении тихого скрипа половиц отодвигается, и напротив садится – сглаженная кремовым вперемешку с бежевым фигура, спокойная, домашняя, безветренная, в пальто, бегло накинутом на плечи; в нос ударяет запах парфюма, сильно напоминающего женский. Чанбин тяжело сглатывает и упорно не поднимает взгляда выше чужой вздымающейся груди. – Спасибо за “Cereal killer”. Мне понравилась. / Джисон неловко мнется на пороге, переминается с ноги на ногу, не знает, должен ли позвонить или постучать, или все произойдет как-то само, вот сейчас его неведомым порывом ветра толкнет в спину судьба, или невесть откуда прямо на голову упадет огромный старый рояль, наконец навсегда прекращая его страдания. Невпопад вспоминаются слова Бан Чана – колкие, режущие. «Он слышит не твой голос, понимаешь? Не твой». И Джисон думает – ну и что. Возможно, законы вселенной не распространяются на несколько лет как мертвых внутри; наркоманов, бездельников, безотцовщин – словом, таких нередких кадров, как он. Возможно, истинно счастливыми достойны быть лишь те, кто вдоль и поперек не переломан. Иначе это была бы слишком милосердная вселенная. С такой мыслью Джисон и вдавливает кнопку звонка. / – Ты меня боишься? – украдкой уточняет Хенджин, но без всякой насмешки – лишь с искренним интересом. Чанбин думает, а с чего вдруг я должен тебя бояться, думает, это ты должен бояться меня, думает, у меня к тебе – ничего, кроме презрения, а страх всегда граничит с восхищением, чего я никогда ни к кому не испытывал. Двадцать три. Журналист. Торговец цветами. Брошенный отцом. Вероятно, с травмой детства и... крайне острым мироощущением. И Чанбин – ходячий сгусток пассивной агрессии и непринятия окружающего мира. Тупые сопливые микстейпы. Исцарапанные диски. Песни, которые никому не нужны. Даже Хенджину они никогда не были нужны, потому что он слушал их вынужденно, когда Чанбин писал или нарочно засыпал, чтобы не слушать, – это уже останется тайной. «У меня к тебе – ничего, кроме». Вместе они – тандем из крайне тривиальных историй, пока Чанбин не решается поднять взгляд, чтобы заметить кое-что еще. Хенджин смотрит на него, как строгий учитель, как родитель-деспот, как верховный судья, как палач за секунды до того, чтобы свершить казнь. Он смотрит на него как кто-то, кто хочет обречь его на безвыходность, но в то же время – больше, чем он сам, жаждет, чтобы он свой выход отыскал. Он смотрит – выше, чем идол, добрее, чем лучший друг, крепче, чем любовь. И говорит: – Пей свой кофе, тормоз. И Чанбин пьет – руки не слушаются, дрожат, а Хенджин – напротив, покорно и расслабленно наблюдает, словно он – робот, запрограммированный на то, чтобы воспевать и одобрять. Чанбин даже замечает в его взгляде нечто вроде восхищения, но быстро развеивает его, потому что у них друг к другу не может быть – ничего, кроме. А потом Чанбин допивает свой кофе, и Хенджин предлагает: – Как насчет пройтись до парка? / Джисон стоит под дверью долго, как будто собрался ночевать на пороге, продолжает трезвонить, хоть и давно ясно – Чанбина дома нет, и открывать никто не собирается. Странно тогда получается – сам позвал, пригласил, а теперь не пускает. Джисон чувствует себя обманутым, но, быть может, он сам виноват, что решил прийти без предупреждения. Он звонит Чану. – Чанбин сейчас у тебя? – Нет, а должен быть? – голос в трубке звучит несколько обескураженно. Джисон вздыхает. – Забей, – и сбрасывает вызов. Обычно задолго до встречи с соулмейтом он может приходить к тебе во снах – мимолетно и ненадолго, но достаточно для того, чтобы взглянуть тебе в глаза. Джисон понимает, что не может заставить кого-либо сниться ему, как бы он того ни хотел. К нему придет не тот, кто ему нужен, но тот, кто отведен ему судьбой. И разобьет себя об него. Палец, вдавливающий кнопку звонка, начинает краснеть и болеть, и тогда Джисон отпускает – сдается и уходит обратно к лифтам, напоследок оборачиваясь, чтобы на несколько секунд задержать взгляд на вбитых в обшивку двери цифрах номера квартиры. Хорошо, что SPEARB, записанный на тонких кусках пластика, все еще смиренно ждет его дома. / Чанбину неловко даже идти рядом с ним. Не столько потому, что Хенджин его предназначенный, сколько потому, что он красивый, как главный герой какой-нибудь манги. Высокий и стройный, спокойный, как безоблачный вечер, но в глазах у него – тоска, которая одному Со Чанбину знакома. – Кстати, как там твоя Барби? – с усмешкой начинает разговор Хенджин, когда они вдвоем прогуливаются до парка; оба – прячут руки в карманы, одинаково перешагивают лужи и сохраняют деловое расстояние. Между предплечьями – почти метр. – Не называй его так. – А что такого? – фыркает Хенджин. – Он же Барби. – У Барби нет веснушек, – напоминает Чанбин; потом – взглядом себе под ноги. – А Феликс, – закусывает нижнюю губу, – не звонил. Хенджин хмыкает, явно пребывая в задумчивости, и Чанбин ловит этот момент, чтобы украдкой рассмотреть его получше. Безучастный профиль, фарфоровая кожа, острый маленький нос, пухлые губы, несколько полупрозрачных рубцов на щеке (пожалуй, единственное незначительное несовершенство), маленькая родинка под глазом, длинные ресницы... – Не пялься, – без единой нотки раздражения, но Чанбин все равно послушно опускает взгляд. – Прости. Они садятся на скамейку у пруда. Чанбину только интересно, как все будет теперь. Они начнут встречаться? Поблагодарят друг друга за это время и разойдутся? Продолжат испытывать неприязнь, постепенно переходящую в ненависть? Или врежутся друг в друга, как две кометы, неосмотрительно рассчитавшие свои маршруты, и создадут второй Большой взрыв? И потом Чанбин напишет об этом свой новый микстейп. – А если он больше не позвонит, – запоздало предполагает Хенджин, – тебе будет все равно? – Нет, – Чанбин лжет. – Ну ладно. Неловко, как подростки на первом свидании, они сидят и боятся даже коснуться друг друга, как будто очень сильно хотят и – не могут. Чанбину холодно, а Хенджин не согревает, но – отталкивает, окатывает с головы до пят. Чанбину немного неприятно, что ему снова напомнили про Феликса; в голове невольно всплывает знакомый образ – блондинистые волосы, покорный раненый взгляд, спело-персиковые губы, россыпь веснушек, будто пыль золотого хайлайтера, на лице. И одиночество в голосе и жестах. Одиночество – когда рассказываешь простую шутку, а она звучит, как самая трагичная история на свете. И Чанбин как будто тоже стал для него такой историей. Номер Феликса стирается из памяти постепенно, цифра за цифрой. Как и собственный адрес. Было бы странно, если бы им с Хенджином не было неловко друг с другом, но они меняются номерами телефонов, как будто им недостаточно просто говорить в чанбиновой голове, а напоследок, прощаясь у автобусной остановки – быстро, загнанно обнимаются, но Чанбин все равно успевает ощутить тепло в момент, когда Хенджин пускает его под плотную ткань своего осенне-бежевого пальто. – Пожалуйста, одевайся теплее, – говорит он напоследок. И Чанбин наконец понимает, что отличает всех, с кем он просто спал, от его единственной предназначенной родственной души. / «Ты безопасно доехал домой?» – О господи, успокойся, – Чанбин уже дома, он варит вечерний некрепкий кофе, закуривает сигарету и убирает полупустые пачки из-под хлопьев обратно в кухонные тумбы. «Я пытаюсь заботиться, идиот». «Пообещай, что перестанешь принимать те таблетки». – С чего это вдруг я должен что-то тебе обещать… – бормочет Чанбин, споласкивая турку под напором прохладной воды. «Я буду звонить тебе, пока ты не разобьешь телефон». – Я поставлю на беззвучный. «Я приеду к тебе домой и начну выламывать дверь». – Я надену наушники и закроюсь в комнате. «Я тебя ненавижу». – Я тебя тоже люблю. Внезапно Чанбин вздрагивает и, беззвучно ругаясь, крепко зажмуривается, потому что до него лишь через несколько секунд доходит смысл сказанного. Он дрожащей рукой ставит кружку обратно на столешницу, протирает маленькую лужицу разлитого кофе и мысленно – молится всем существующим богам, чтобы Хенджин ничего не услышал. «Знаешь, тебе стоит написать об этом свой новый трек», – он просто делает вид. Чтобы не продолжать этот разговор, Чанбин звонит Чану. – Нужны еще таблетки? – первым делом спрашивает тот. Чанбин, с ногами забравшийся на кровать, задумчиво рассматривает витиеватый полупрозрачный пар, поднимающийся от кружки с горячим кофе. – По-твоему, я могу позвонить тебе только ради этого? – возмущается он в итоге. – Ага. – Ладно, ты угадал, – сдается Чанбин. – Принесешь? – Без проблем, – охотно отзывается Чан. – Через час как обычно. И сбрасывает. Какое-то время Чанбин сидит в тишине. «Ты теперь все будешь делать наоборот?» – Именно. «Я хочу встречаться со здоровым человеком». – А будешь встречаться с больным, – усмехается Чанбин. – И физически, и ментально. / Ближе к ночи бар забит до отвала – даже не протолкнуться. Чанбин находит Чана за их обычным столиком, тот пьет пиво и читает что-то в телефоне; волосы его успели значительно отрасти, и корни он еще не закрасил. Чанбин садится напротив и выжидающе тянет ему ладонь. – Пожалуйста, не перебарщивай, – просит Чан, доставая портсигар. Чанбин только кивает и отмахивается – да, ага, конечно, хорошо, – и сгребает себе таблетки, потому что без них все не так, без них тексты не пишутся. Они еще какое-то время говорят обо всем на свете, Чан не упускает возможности упомянуть Джисона, и снова «его по тебе паяет», на что Чанбин говорит: «Ну и пускай», а потом уходит, потому что с чужими чувствами к себе он не может поделать ни-че-го. Только если эти чувства не хенджиновы. / Он приходит домой и долго смотрит на таблетки в своей ладони. Он скучает: по вдохновению, по чувству, когда словно летаешь, по тому, которое щекочет легкие при вдохе, и дрожь в пальцах от прикосновения карандашного грифеля к бумаге; и еще скучает – по голосу в голове, нашептывающему все новые и новые строки. Хенджин всегда ему помогал: то подбирал рифмы, то подсказывал, в каком порядке лучше расположить слова. И Чанбин часто представлял, что в такие моменты Хенджин тоже лежал на кровати, подложив руки под голову, и смотрел в потолок, моделируя чанбинов образ у себя в голове. Возможно, не такой прекрасный, как ему хотелось бы, но переполненный изнутри осколками прошлого себя, которые кому-то бы решиться – и вынести на помойку; уничтожить раз и навсегда. Чанбин думает, что он не заслужил Хенджина. Хенджин верит, что все люди получают лишь то, что заслуживают. И если его бремя – вечно депрессивный нарик, пишущий микстейпы и потом раздающий их в качестве благотворительной акции таким же нарикам на вечеринках, то всем, что он сможет сказать сейчас, будет: «И я тебя люблю», – с опозданием в несколько часов лет. Чанбин тепло усмехается и запивает сразу три разноцветных таблетки водой. «Урод».