Сын.

Чарльз всегда защищал. Команду от Эрика и правительства, учеников от Эрика и правительства, людей, страну, весь мир – от Эрика. Чарльз всегда защищал все и всех от Эрика. Выворачивался наизнанку, надрывался, переступал через себя, ломал и ломался. Делал все, чтобы оградить незащищенных от бывшего друга? Нет, Магнето. Только самого себя он никогда не защищал. Рейвен не знала, отчего так – сил ли не хватало, не было ли желания. Чарльз каждый раз с упорством танка спасал, но не спасался; получал нож под ребра, обухом по голове, добровольно ложился на операционный стол, не получив анестезии, сжимал крепко челюсти и выезжал на своем инвалидном кресле первой линией обороны против Эрика Леншерра, смотря больными глазами, в которых искрами сыпалось усталое и затраханное – хватит. Хватит, Эрик. Пожалуйста. Эрик притворялся слепым и глухим. Рейвен Эрика за это ненавидела той черной ненавистью, которая расплывалась на ее реальном теле чешуйчатыми отметинами. Рейвен ненавидела Эрика за то, что он продолжал _пытать_ Чарльза, делать ему больно. Чарльз этого не заслуживал. Даже несмотря на то, что он неисправимый альтруист, верящий без задней мысли каждому человеку, что он не тронет мутанта. Даже несмотря на периодическую непроходимую тупость. Чарльз этого не заслуживал. Но защитить его от этой боли Рейвен не могла. Чарльз больше не пускал ее ближе, чем неразумную младшую сестру, за которой нужен глаз да глаз и которую не стоит нагружать своими проблемами. И Рейвен продолжала биться в закрытую дверь, кричать и плакать, умоляя Чарльза позволить ей защитить его. И не выразить, какое облегчение она испытала, когда этот мальчик, Питер, стоя позади Чарльза, скалился в лицо отцу – бешено, словно дикая псина, подобранная добрым человеком, которого она должна теперь защищать. Питер предупреждал одним взглядом темных провалов глаз: н е д в и г а й с я. Питер, хотевший познакомиться с отцом, узнать его, стать ему семьей, был готов уничтожить своего родителя только за то, что тот причинил боль его с е м ь е. Рейвен знала, что к Чарльзу невозможно не привязаться, остаться равнодушным. Но чтобы мальчик-щеночек Питер принял его за отца? Рейвен такого не ожидала. Но Питер это сделал. Питер признал своим отцом Чарльза Ксавьера, и Рейвен знала, что Питер слышал это болезненное 'Питер?', когда на все поле битвы разнесся хруст кости и отчаянный крик. Питер чувствовал кожей, что Чарльз относится к нему тепло просто по факту, за одно его существование, а чтобы получить расположение Эрика, надо быть чуть ли не убийцей. Рейвен не могла сказать, что мальчик был стопроцентно прав насчет своего биологического отца, но, глядя на улыбку-оскал, заранее мысленно поднимала белый флаг: этого маленького упертого идиота, всего в своего папеньку, переубедить было бы также легко, как голыми руками без мутации сдвинуть гору. Но Чарльз позволил этому маленькому упертому идиоту защищать себя от Эрика, и это самое главное.