Сын.

– Ты убил его. Питер не смотрел на него. Покрытые легкой дымкой равнодушия, его глаза пялились в стену напротив, ровно в одну точку, вот уже – Эрик глянул на часы – четвертый час. И каждые минут десять, будто в светловолосой голове щелкал воображаемый таймер, он произносил эту чертову фразу. И каждый раз у Эрика перехватывало горло, не давая сделать вдох спасительного кислорода, будто все было в первый раз, а не уже в двадцать четвертый. Каждый чертов раз. Эрик ненавидел этого пацана. Питер заторможенно моргнул, ломая трясущиеся пальцы, вздрогнул вдруг затекшими узкими плечами. – Ты убил его. Эрик удивленно вскинул бровь – это что-то новенькое, однако, – и встретил ошалевший взгляд со свойственным ему каменным лицом. Он и так сам себя был готов убить голыми руками, что ему вмиг потерявший душу и смысл жить мальчишка, в чьем теле, против воли разума, читалось еле сдерживаемое желание р а з о р в а т ь Эрика на части, вцепившись тонкими ручками в бешено бьющиеся сердце и медленно сжимая. Питер – герой. Питер – маленький мальчик, ни разу не думавший о том, чтобы кого-то убить. Питер больше все же сын Чарльза – такой же добрый и наивный. Добрые и наивные маленькие мальчики, сыновья известных альтруистичных профессоров, не хотят убивать – долго и жестоко, чтобы жертва мучилась в агонии. Добрые и наивные мальчики, сыновья известных альтруистичных профессоров, прощают даже своих убийц, не то, что убийц своих отцов. Но сейчас Питер молча стал сыном Эрика Леншерра, а не Чарльза Ксавьера, и глаза цвета мокрого пепла посветлели от животной ярости. – Питер... – Ты убил его! Питер оказался рядом в долю секунды – навис над Эриком, прижав его руки к изголовью дивана и скалясь ему в лицо. Это мальчишеское личико никогда от роду не видело такого выражения, а Эрик никогда от роду не думал, что его будет жаждать убить собственный сын, потому что считает, что он убил его семью. Эрик не стал бы этого отрицать даже в мыслях. И не из-за гордости, нет, – потому что знал, что Питер прав. Это он, Магнето, Эрик Леншерр, убил Профессора Икс Чарльза Ксавьера. – Ты убил его, папочка, – и в этом 'папочка' вся та горькая ярость и обреченность, потому что он больше никогда этого не скажет. Некому. Ласкового 'папа' заслуживал только Чарльз – перед смертью, один единственный раз, за пару секунд до того, как на школу напали очередные психованные мудаки. И единственного 'папочка' заслуживал Эрик – саркастичного, горького, полного боли утраты, потому что отца у Питера больше нет. Потому что Эрик не успел схватить протянутую руку, потому что Питер заметил слишком поздно и во второй раз в своей жизни не успел. В ушах Эрика все еще стоял громкий вопль, разнесшийся над пепелищем школы; и как, словно от пощечины, вздрогнула Рейвен. И прямо перед глазами, вместо перекошенной ухмылки, – мокрое лицо, прижатое к грязной рубашке, абрис лопаток в разодранной футболке, вздрагивающая в рыданиях спина. Такого разбитого, выжженого изнутри, размазанного по асфальту человека в своей жизни Эрик Леншерр ни разу не видел.