Танцы на битом стекле

— Я не выйду за него, — вилка некрасиво громко опускается на стол, твои пальцы всё ещё дрожат, и ты прячешь их под скатертью, стараясь не смотреть в лицо матери, в которое замешательство вцепилось мёртвой хваткой. — Что, прости? — холодный и безразличный её голос пробирает до мурашек, но ты только проглатываешь комок страха, ощущая, как он разрывается в животе на частицы, они почти достигают глотки, желая заставить тебя пищать. — Я не выйду за него, — повторяешь, чеканя каждое слово, и с особым интересом разглядываешь вазон. Родители в какой-то степени даже рады, что ты не на них смотришь, потому что так не замечаешь, как они переглядываются, как почти раскрывают рты в изумлении. Ты ещё никогда не шла против них, никогда не перечила. Последний раз, может, это случилось в начальной школе, тогда тебе не купили какую-то красивую куколку, ты устроила истерику, расплакалась, а папа тогда унёс тебя в твою комнату и сказал, чтобы ты спустилась, когда успокоишься. Ты не смогла вывести их, как любых других родителей, отчаянными криками и слезами, уже будучи ребёнком почувствовав, что таким образом от них ничего не добьёшься. Ещё позже ты поняла: послушание — лучшее оружие. Они люди неглупые, вредящих тебе вещей никогда не требовали, можно выполнять то, что они от тебя ждут, искать в этом плюсы и выгоду, а потом приходить и просить что-то желаемое, и они не откажут, потому что ангелам никто не скажет «нет». Да, ты говорила, когда тебе не нравилось платье того или иного цвета, когда ты не хотела смотреть какую-то премьеру, когда тебя раздражала музыка, но ты не возражала, если дело касалось чего-то более серьёзного. — Почему же, дорогая? — голос матери смягчился, и ты подняла голову, встречаясь с парой любопытных глаз. — Я не хочу, — чувствуешь, как краснота от корней опускается к щекам. Сверху вниз — диковинным путём. — И не понимаю, я не вижу в этом никакого смысла! Неужели вы хотите потерять компанию? — ты глядишь на совсем молодого, по твоим меркам, отца, ему только сорок, твоя мама ещё моложе. Они успешны, и это не предел, ты не понимаешь, почему они поступают вот так. — Милая, — в разговор вступает папа, и ты, почти прижав уши к голове, смотришь исподлобья на него. — Ты - наша единственная дочь, понимаешь это? — киваешь. — Да, ты просто золотце, но одна не удержишь всё в своих руках, как бы хорошо ни училась, это тебе не по силам, — хочется возразить, но тебе не дают вставить и слова, а вообще, отец только что сказал, что ты слишком слаба для его детища, и это по-настоящему обидно. Потому что ты его дочь. Ты. Если пожелаешь, то добьёшься чего угодно, почему они не видят в тебе этой силы? Почему сейчас ровняют с землёй? Почему не верят? — Это произойдёт не скоро, но произойдёт, я не собираюсь до конца жизни провести за рабочим столом. Мне хочется путешествовать с твоей мамой, хочется наслаждаться жизнью. Конечно, я мог бы отдать всё своему гендиректору, он смышлёный малый, но не думаю, что тебе понравится такой выбор. Отец успокаивающе накрывает твою руку своей, покровительственно смотрит, а ты вырываешь ладонь, встав из-за стола, отравляешь обиженным видом всех в радиусе пяти метров. Гнев из-за того, что всё опять решили за тебя в вопросе, который касается больше всех именно тебя, и обида из-за неверия родителей смешиваются внутри в ядерное топливо. — И вы хотите отдать её чужому мужчине, предварительно женив его на мне? Да как вы можете, — задыхаешься в собственных эмоциях, пытаешься ещё что-то сказать, но, в конце концов, убегаешь наверх, хлопая дверью и падая на собственную кровать. Это удар ниже пояса. Ты могла отдать им всё, пожертвовать многим, как делала на протяжении двух десятков лет. Выбор школы и твоих родителей, где, с кем и когда ты проведёшь время, куда отправишься летом и с кем встретишься на Рождественских каникулах — всё это ты позволяла решать им, видеть в себе дополнение к их собственной жизни, вроде дорого клатча. Но никогда, никогда в своих мыслях ты не допускала возможности, что тебя, словно какую-то землю или имущество, вот так просто отдадут чужому мужчине, чтобы после ты стала уже его вещицей. Трудно описать, что ты чувствуешь. Эта обида не разрывающая, она изгнивает тебя внутри, остаётся зажать нос и бороться со рвотными позывами.