Жаркое напоследок

– Что за невыносимый мальчишка… – выдыхает Ода, когда юркие пальцы Дазая, устроившегося между его коленей, выуживают из ладони рацию и ставят на станцию: частота волны настроена на штабную линию, но внешняя связь выключена, чтобы никто не мог их услышать. Несомненно, Дазай обо всём позаботился до того, как они сели в машину, потому и сияли его глаза так насмешливо – словно Сакуноске в очередной раз попался в его ловушку. Даже когда догадывался о ней. Даже когда надеялся, что не попадёт в неё снова. – Будто тебе это не нравится, – промурлыкал Дазай, зарываясь одной рукой в волосы и оттягивая их почти до боли, второй – подцепил ногу Оды под коленом и закинул себе на бедро, прижимаясь ближе, почти телом к телу. Места в машине было катастрофически мало, угол торпедо наверняка давил Дазаю на поясницу, но он лишь ехидно, почти по-лисьи улыбался и склонялся ближе, лениво и жёстко выкручивая рыжие пряди на затылке – словно его это забавило. У них не было времени на подобные игры – в отделе специальных расследований в принципе не было времени не то что на личную жизнь, но даже на нормальный перекус и сон, поэтому откуда из Дазая фонтанировало столько энергии, Оде оставалось разве что догадываться, и, пожалуй, единственным вопросом, на который он точно не хотел знать ответа, – почему он позволял этому сорванцу делать всё, что вздумается. Например, целоваться. Или вместо служебной портупеи надевать декоративную. Или позволять вжимать себя в пассажирское сидение. Или подставлять шею под жаркое дыхание и жмуриться от дразнящих невесомых прикосновений губ. – Ты мог бы припарковаться в другом месте, – хрипло произносит Ода, когда Дазай, расстегнув его рубашку на груди, тянет за ремни портупеи и скалится ему в лицо – скалится насмешливо и голодно, почти что дико, словно готовится сожрать живьём. – Волнуешься, что нас могут увидеть? – В его глазах, потемневших и ненасытных, пляшут черти – иначе не назовёшь, и Сакуноске кажется, что губы Дазая – языки пламени, но ещё не горнило ада – опаляют кожу на ключицах, оставляя нестираемые клейма. – Не волнуйся. Ты же сам знаешь, что гражданские полицейскую машину за километр обходят… – Не в этом дело. Дазай улыбается понимающе и вместе с тем – предвкушающе, отчего Ода позорно отводит взгляд и позволяет чужим пальцам натянуть портупею почти до предела, заставляя податься ближе, вжаться в чужое поджарое тело, упираясь коленом в торпедо позади Дазая. Ода хмурится: – Места мало. – Нам хватит, – тихо смеётся ему над ухом Дазай: им хватит и места, и времени, чтобы довести дело до конца – вот что он имеет в виду, и не то чтобы Ода с ним согласен, просто… Просто Дазаю бесполезно перечить и что-то доказывать, особенно если он для себя всё уже решил, и Сакуноске, видимо, нужно просто смириться с тем, что происходит – не только сейчас, вообще, особенно когда Дазай скользит шершавыми ладонями по его груди и, прижавшись губами ко рту Оды, втирается пахом в пах – крепко, почти до боли. Пахнет антисептиком и оружейной смазкой; у Дазая под бинтами несколько стародавних пулевых ранений – ещё с бытности первогодкой-инспектором – здесь, прямо под рёбрами, и на плече, почти под ключицей, сквозное: Ода сам оказывал ему первую помощь, когда… – Одасаку. – В голосе Дазая сквозит какая-то детская обида, и Сакуноске поднимает на него взгляд, но в чужих затуманенных глазах никакого обвинения – просто что-то… жалостливое. А, точно. Забывшись в воспоминаниях, Сакуноске совершенно перестал реагировать на потуги Дазая. Забавно. – Я говорил, что ты невыносимый ребёнок? – вполголоса спрашивает Сакуноске, но Дазай не успевает ответить: рация трещит помехами, голос ответственного с другого поста едва может пробиться сквозь серый шум – Ода тянется к станции, чтобы настроить частоту. Дазай оказывается быстрее, переключая слышимость на ноль. Вот же… – Им может понадобиться помощь, – едва сдерживая порыв хорошенько прополоскать мозги Дазаю, почти спокойно произносит Ода. Дазай щурится, стирает улыбку с лица и вжимается носом в плечо, полной грудью вдыхая запах – и каждый раз это похоже, словно он не может насытиться близостью, что ему мало, что если бы ему вдруг взбрело в голову проникнуть под кожу Оды и укорениться там – он бы обязательно так и сделал. Маленький эгоистичный ребёнок. Дазай посмотрел на него исподлобья, будто прочитал мысли, и глаза его потемнели так явственно, что сделались почти чернильными. Кажется, Ода в ответ попытался улыбнуться. У него дрожали губы. – Между прочим, наша смена на сегодня окончена. – Наверное, Дазая стоило бы остановить, но он был хорош в надевании наручников ровно настолько, насколько был хорош в их взламывании – и уж точно не в этом Оде было с ним тягаться: щелчок раздался прямо у уха, кольцо сомкнулось под подголовником сидения, отсекая пути отступления – зато лицо Дазая засветилось поистине детским превосходством, вот только что-то во всём этом не давало покоя: то ли чужая ладонь, скользнувшая за пояс брюк, то ли то… – Так что прекрати отвлекаться, помощь нужна мне. …что Сакуноске это начинало нравиться.