Жаркое напоследок

Джут — это распространённый материал для верёвок шибари, думает Ода, но чертовски капризный. Хлопок — идеален по всем параметрам, неприхотлив, хорош и крепок, но тянется. Дилемма. Цвет он хочет выбрать красный. Весьма символично — Дазаю чертовски пойдёт красный. Джут хорошо ляжет на его плотную кожу, без лишних болезненных следов, но результат после обязательно понравится им обоим. И не то чтобы Сакуноске такой большой профессионал, чтобы понимать беспрекословно человеческое тело, все его нервы и слабые точки. Ему нравится перебирать верёвки, обрабатывать джут маслом и любоваться дразнящимся Дазаем. Тот лисьей походкой вьёт вокруг него круги, ластится и мурчит, лезет руками в ворох аккуратно собранных мотков. «И даже задушишь меня ими?» — стук ребра ладони во вихрастой макушке — «Ах, садист-Одасаку, ты меня совсем не лю-юбишь!» Ода думает, что нужно очень срочно закурить и придумать, как заставить самое страшное и самое прекрасное чудище в этой комнате замолчать. Он задумчиво оценивает материалы и длину верёвок, пока к нему сбоку притирается Дазай, игриво бодает бедром и ничерта не помогает сосредоточиться. Отбирает короткий моток бежевых верёвок, расплетает и, отвернувшись, что-то магичит. Что-то внутри подсказывает Оде, что ни к чему хорошему это не приведёт. Дазай со смехом оборачивает один конец верёвки вокруг пояса Сакуноске и тянет на себя. Прижимается, притирается. Ехидно, но нежно кусает за колючий подбородок, забирается свободной рукой за ворот рубашки, чтобы кончиками пальцев погладить чувствительное — он знает об этом как никто другой — местечко на шее, мнёт загривок и зарывается в рыжие волосы. Гладит, пока Сакуноске собирает свои жалкие частички самообладания. Он мыслями в двух местах сразу: сначала верёвки для будущей обвязки, а потом знакомые тёплые пальцы, игриво тянущие за волосы на затылке. Что за несносный мальчишка. Дазай — неконтролируемый огонь, Дазай — его головная боль, его больная фантазия, его желание, его свобода; Дазай всегда говорит за него невысказанное, умной лисой подсказывает исход. Единственный, что сумел добраться до сердца Оды, да так и остался там, свив гнездо из пушистых лисьих хвостов. Живёт там, между третьим и четвёртым ребром, довольный и ласковый. Он всё продумал давным-давно, прошёлся по всем волчьим тропам, чтобы побыстрее попасть в сознание Сакуноске. Сакуноске уверен, что попался, как юный мальчишка, который едва перешёл порог от нежных четырнадцати. Дурел от рук на своей коже, мысленно прикидывая узор обвязки, что ляжет на грудную клетку Дазая. Никаких бинтов и лишних повязок — кожа должна быть чиста и видна. Ода думает, что узорчатые багровые узлы дивно украсят каждый шрам на теле Дазая. Хорошо будет сцепить за спиной его наглые лисьи лапы, натянуть верёвку почти нещадно — Дазаю нравится так больше, он терпеливый. Кожа его плотнее, чем у многих — чтобы оставить след от верёвки, действительно нужно постараться. У Дазая болезненная тяга к острым ощущениям, и Ода старается её поощрять только под своим полным контролем. Дазай мягко двигает бёдрами рядом с Сакуноске в причудливом танце, шутливо обхватывая их тела по кругу коротким мотком верёвки, сцепляет, осязаемо связывает. Ода чувствует, как пробирается в подкорку умная лисья морда, шевелит торчащими ушами, щурит чернильные глаза и ведёт мокрым носом по воздуху. Принюхивается — охотится. Он чувствует себя скованным магическими чарами, пускай и на деле Дазай всего лишь играется с верёвками и ничерта, ничерта не помогает. Ломает ему все планы, кусается и целуется. Целовать Дазая — целовать лисье пламя; сгорать в его руках, задыхаться от бесконечного желания прижиматься губами к улыбающимся губам. Оде чудятся звериные клыки под верхней губой Дазая, и лучше пусть будет действительно так. Можно будет подумать, что он однажды попался на чары лисы с умными глазами, позволил укусить. Шибари — это эстетика связывания, но также это особая техника, позволяющая брать свою модель под некий осязаемый контроль. Нельзя травмировать кожу, нельзя затянуть туже, нельзя не прислушаться к чужим ощущениям. Контроль и ответственность. Красота и эстетичность. В некотором роде особенный способ не только обездвижить Дазая, но заставить его чувствовать. Он с радостью передаёт контроль над своим телом, напоследок оставляя яркий след от своих зубов на шее Сакуноске. Ода думает, что он ужасно слаб перед чужими чувствами. Он способен управлять с двух рук огнестрельным оружием, неплох в рукопашном бою. Но все равно его единственный способ дать отпор наглой лисе — поддаться. Дазай делает шаг назад, мягко и аккуратно сворачивая верёвку, в которой он с удовольствием их запутал. «Буду хорошим мальчиком» — игриво подмигивая, сообщает он, вытягивая обнажённые руки вперёд. Ода вздыхает. Это будет непросто. Взгляд его меняется, темнеет. В конце концов, это действительно обоюдная игра с контролем, и он активная сторона. Красный джут в его руках чуть мягче после свежей обработки маслом, диаметр верёвок подойдёт для худощавой, но широкоплечей комплекции Дазая — в районе шести миллиметров. Давление на кожу будет сильнее, спектр охвата больше. Ощущения — острее. Джут немилосерден к нежным людям, а Дазай только улыбается и закрывает глаза. Его руки мягко заводят за спину, приговаривая на ухо: «Ты помнишь правила. Не дёргайся, не вырывайся. Даю руку — сжимай что есть сил. Говори со мной, если что-то идёт не так». Увлёкшийся работой Сакуноске не видит, как у Дазая от предвкушения дрожит улыбка. Его всего пробирает от Сакуноске, который отвлекается на верёвки. До чего серьёзный, с ума сойти. Но Дазай осознаёт, что это очень тонкая и опасная работа; он осознаёт риски и идёт на них, чтобы насладиться стараниями Одасаку. Позволяет ему изучать своё тело, каждую важную точку и нерв во избежание травм. Дазай думает, что ему достался безумно хороший и внимательный партнёр. Верёвки обнимают кожу, лишают движений. Крепкими узлами передавливают запястья и переходят на грудину. Дазай тяжело вздыхает, запоздало хватая подрагивающими пальцами подставленную ладонь Одасаку. Это необъяснимое на одних лишь словах ощущение, когда ты вынужден закрыть глаза от наплыва чувств. Рот мучительно переполняется слюной, а сердце уходит в неведомый пляс. Быть пленённым — не в духе Осаму. Это тот момент, когда он не может так просто избавиться от своих пут. Это полный контроль над его телом, а после и над его сознанием. Красный джут обжигает, стискивает дьявольскими силами — не больно, но ощутимо. Красный джут создаёт невидимое натяжение между ними, постоянное и как всегда правильное. Дазай как никогда тих и послушен. Вслушиваясь в ощущения и наблюдая за тонкими пальцами Одасаку, вяжущими на его груди узлы, он практически упускает его обеспокоенный взгляд и вопрос о самочувствии. Говорливый господин Дазай практически начисто лишается дара речи и способности адекватно мыслить. Он разрешает к себе такому прикасаться, с удовольствием подставляет щёку под нежные ободряющие поглаживания, мажет губами по костяшкам пальцев; Хрипло стонет, когда верёвки натягиваются сильнее, впиваются, обещая ему после самые красивые рельефные следы. Одасаку невероятно красив в этот момент: он слегка нахмурен — крайне сосредоточен; его руки вытворяют какое-то ненормальное верёвочное волшебство. Его руки заставляют чувствовать эту невероятную связь, а Дазай всецело доверяет всего себя, дышит через раз, запоминает этого Одасаку, желая отпечатать клеймом воспоминание на обратной стороне век. Давлением на поясницу Ода заставляет Дазая выпрямиться, встать ровнее. Пойманная и связанная лиса покорна, связанная лиса будто бы и знала, что всё так и будет. Чернильные глаза выдают хитрость и удовольствие. Лисе нравится некоторая церемониальность в движениях Оды. Она запоминает и осязает каждое прикосновение, каждый новый виток верёвки и благодарно вздыхает, когда обнимают, закончив трудоёмкую работу. Ода думает, что обвязанный капризным джутом Дазай невероятно красив. Он красив, когда едва соображает, красив, когда у него дрожат в улыбке губы. Его ответные поцелуи подобны попытке схватить ускользающий воздух, даже когда Сакуноске знает, что он ничего нигде не передавил. Он заставляет Дазая мягко опуститься на колени, гладит его по вьющимся волосам, когда тот в ответной ласке прижимается щекой к его бедру. Зрелище, достойное кисти искусного художника. Если бы Ода умел рисовать, он бы исписал все холсты и блокноты связанными руками Дазая, штрихами бы выделил его испещрённую шрамами кожу, масляными красками написал бы историю о том, как красный джутовый огонь обнимает юркую лисицу тугими узлами. Потянув за первый узел, Сакуноске медленно и нежно избавляет Дазая от верёвок, он не даёт ему выплыть из жаркого омута сразу, касаясь подушечками пальцев рельефных розовеющих следов на оголённой коже. Ода для удобства присаживается на одно колено, скидывая все путы на пол под ними. Дазай не шевелится, закрыв глаза, кусает губы. Он с благодарностью шумно стонет, когда Ода укладывает их на пол и мягко сминает затёкшие руки, бесконечно гладит и ласково целует во взмокший висок. Дазай что-то шепчет одними губами, протягивая для поцелуев дрожащие запястья, изнеженно прячется на груди Оды, выплывая из омута не без его помощи. Есть что-то прекрасное в этой лежащей лисице в переплетениях ворсистого джута. Ода думает, что он готов тысячелетиями терпеть этого капризного ребёнка ради такого. Дазай никогда не страдал проявлением нежности, но потеряв способность брать над чувствами Оды контроль, путался в своих собственных. В этом моменте была необъяснимая красота. Наверное, Оде стоило бы гордиться. Укрощение хитрых лисиц — дело очень опасное, но безумно будоражащее.