Жаркое напоследок

Кажется, мозги Дазая дают серьёзный сбой, когда Одасаку становится перед ним на колени. Хотя возможно, что короткое замыкание нейронов происходит ровно в тот момент, когда за Одасаку бесшумно закрывается дверь в кабинет, отсекая поплывшую реальность от всего неважного, ненужного, и щёлкает замок, чтобы никто не смог войти. В груди шевелится комок сомнений; горло отчего-то першит и сводит навязчивым спазмом. Наверное, потому что в кабинете жарко. Или потому что Одасаку такой жаркий. Дазай тяжело сглатывает, кидая размытый взгляд на окно (закупорено, чёрт возьми, надо было его открыть; душно), и облизывает пересыхающие губы: наверное, было плохой идеей затевать всё это, но… но раз Одасаку согласился, то почему бы не… – Дазай. Он судорожно выдыхает и поднимает взгляд. Нет совершенно никаких сил что-либо говорить, особенно когда Одасаку на него смотрит вот так: от мягкого прищура пролегли нити смешливых морщин; в непроницаемых глазах растеклось шоколадным морем нежное трепетное тепло: протянешь к нему руку – и оно приластится; и даже уголки знакомых сухих губ дрогнули в едва заметной – успокаивающей – улыбке. Ах… знал бы Одасаку, что такие жесты – едва заметные, но узнаваемые для острого взора Дазая, – пробуждают в нём не только всё светлое, но и всё тёмное, греховное – пороки и желания, и потаённые, крамольные мысли. Знал бы Одасаку, сколько Дазай всего хочет с ним сделать. Ведь то, о чём Дазай говорил, когда делился своими постыдными желаниями, – лишь капля в море его отчаянных, грязных, развращённых грёз. И сегодня одна такая должна была сбыться. Не для этого ли тогда пришёл Одасаку? Определённо. Потому что Одасаку просто не может обмануть его ожиданий. Дазай нервно тянет узел галстука и открывает было рот, чтобы отдать первый приказ, но Одасаку понимает – как и всегда – всё без слов: опускается на колени перед Дазаем, садясь на пятки, и складывает руки перед собой на бёдрах – это всё выглядит до смешного нелепо, как-то неправильно, не соответствует атмосфере, словно Одасаку собирается биться лбом об пол в почтительном церемониальном поклоне, а не… Боже, о чём он думает. Тоже ведь ничуть не похож на того, кто готов полностью отдаться процессу. Кто готов им руководить. Потому что пальцы трясутся как в лихорадке, и нужно приложить немало усилий, чтобы унять дрожь в коленях: вот он, всесильный главарь Исполнительного комитета, робеет как мальчишка-подросток от одного только непроницаемого – пусть и знакомого, изученного – взгляда, и поджилки трясутся так, словно это не он всё спланировал. Не он на это надеялся. И слава богу, на самом деле, что Одасаку не торопит события, только кидает немые взгляды – в них нет покорности, лишь томительное выжидание, как у хищника перед прыжком на добычу. Дазай дрожаще улыбается. Если это Одасаку, то он, в общем-то, добычей быть и не против. – Одасаку, – хрипло зовёт Дазай: как странно, его подводит собственный голос едва ли не каждый раз, стоит им остаться наедине. Наверное, этого стоило бы стыдиться, но Дазай видит в этом свои особенности: разве не так проявляется исключительность Одасаку? В том, что Дазай робеет перед ним как несмышлёный мальчишка. И при этом желает обладать им целиком и полностью, взять его здесь и сейчас, низвергнуть в пучины томительной нежности и всепоглощающей разнузданной страсти. Боже… рядом с этим чертовски горячим мужчиной он становится грёбаным извращенцем. Не иначе. Дазай судорожно сглатывает – в который раз – и облизывает пересыхающие губы: от одного только взгляда на Одасаку, послушного и молчаливого, хочется счастливо заскулить беззаветно преданной псиной, заглянуть в чужие наполненные тьмой глаза и вылизать податливый рот так жарко и широко, чтобы Одасаку захлёбывался стонами, своей беспомощностью и… и… Одни лишь желания способны вызывать в его душе целый тайфун, который бы так хотелось обрушить со всей мощью на Одасаку, но Дазай держит себя в руках, потому что он не хочет так. Он хочет медленно и неторопливо. Вдумчиво. Ощутить каждую из своих эмоций – непонятных, незнакомых, но определённо потрясающих, потому что Одасаку не способен подарить иных: каждое ощущение с ним по-особенному живое. И это тоже делает его исключительным. Дазай прерывисто вздыхает. Ему несколько неуютно под таким пытливым взглядом – прожигающим насквозь, словно сканирующим все его внутренности, вплоть до капилляров, вплоть до нейронов, мыслей, но одновременно – вот чёрт – хочется, чтобы Одасаку ни на секунду не отводил его. Но, наверное, он что-то замечает в его лице – какую-то эмоцию или её блик, потому что подбирается ближе и осторожно касается тёплыми пальцами колена. Внутри всё сводит от этого заботливого жеста. – Я могу?.. – Он не заканчивает фразу. Словно хочет, чтобы Дазай её дополнил – когда будет готов. Но Дазай даже не уверен, готов ли он сейчас, он просто хочет – и… – Да, – сипит Дазай – голос предательски подводит в самый неподходящий момент, – поэтому он тяжело сглатывает и добавляет уже увереннее: – Да. Руки у Одасаку, оглаживающие колено, широкие и грубоватые. Испещрённые видимыми и невидимыми шрамами, заскорузлыми мозолями, нарывами – Дазай помнит, насколько они чувствительны, если их ласкать языком и губами, и как Одасаку жмурит глаза и судорожно дышит, если прикусить кожу между пальцев. Он такой беззащитный, если подумать. Покорный и доступный. Эта доступность кормит демонов Дазая, даёт им утолить нестерпимую, клокочущую и бурлящую в груди жажду – только жаль, что вечно не досыта. Одасаку всегда мало, сколько бы Дазай ни хотел его, и поддаваться своим развратным мыслям – это, наверное, ужаснейшее, на что он способен, но перед Одасаку невозможно устоять. Особенно когда он так беспрекословно готов выполнять самые постыдные желания Дазая. Дазай дёргается и кусает щёку изнутри, когда пальцы Одасаку проходятся по шву ширинки. От одних только мыслей, от ожидания, от предвкушения он давно возбуждён так, что молния неприятно давит на пах. Наверное, стоило бы быстрее разобраться с брюками, не тянуть, чёрт возьми, время и приступить к тому, ради чего Одасаку пришёл, вот только страх выдаёт Дазая с головой дрожью в руках и неспособностью связать даже пары слов. Одасаку это, конечно, замечает. И слава богу, что ничего не говорит. Надо бы отвлечься. Отвлечься от внимательных тёмно-карих глаз, от тёплых, почти горячих рук, ласкающих внутреннюю сторону бедра, от прерывистого, словно восхищённого вздоха… Но Одасаку выглядит таким уязвимым и покорным, что просто невозможно отвести взгляд, и воздух вбивается в лёгкие раскалёнными жаркими искрами, вырывая постыдный стон. Если Одасаку продолжит делать всё настолько медленно, но настолько чутко, Дазай кончит в штаны до того, как они дойдут до главного. Этого… этого он бы не… это было бы позором, да. Серьёзно. – Ты… – В голове путаются мысли, сознание почти штормит – приливная волна неспокойно бьётся о виски, заставляя Дазая жалобно заскулить, когда Одасаку трётся носом о низ живота и оставляет успокаивающий поцелуй ровно над ремнём. Правда, пыл это не остужает ни на миг, потому что щекотливое приятное тепло стекает вниз, скапливается между бёдер, и если бы Дазай сейчас не сидел, у него бы однозначно подкосились колени. Одасаку смотрит на него из-под влажной взлохмаченной чёлки: мельком, словно проверяет, всё ли в порядке, и Дазай готов взвыть, потому что нет, чёрт возьми, не в порядке, не смотри на меня так, не касайся так, иначе это перестанет быть игрой – и я сделаю всё так, как хочу. Только дело в том, что Дазай сам не знает, как хочет: неторопливо или быстро, грубо или нежно, позволить Одасаку всё делать так, как он считает нужным, или зарыться пальцами в его волосы и… Дазай обессиленно прикрывает глаза. Ладно, он лжёт. Он хочет просто всего и сразу. Осознавать это куда сложнее, когда Одасаку мягко прижимается губами к ширинке и коротко лижет прямо по шву. Наверное, им надо было выпить. Или только Дазаю. Хоть как-то затуманить сознание, чтобы кристальная ясность разума не подводила его к безумию, потому что это невыносимо – каждой клеткой тела ощущать мучительный жар, вместе с кровью растекающийся по венам – и бьющуюся в висках жаркую волну, когда Одасаку расстёгивает пуговицу на его брюках и неспешно тянет язычок молнии вниз. – Давно ты?.. – спрашивает Одасаку, имея, скорее всего, возбуждение, а может быть эту похабную мечту Дазая, а может быть всё и сразу, но какая разница, если: – Да, чёрт возьми, – почти по-детски хнычет Дазай, разводя ноги шире и зарываясь пальцами в красно-коричневые пряди на затылке, чтобы притянуть ближе, ещё ближе, чёрт возьми, Одасаку, знал бы ты… – Да. – В паху горячо почти нестерпимо, и хочется, боже, как же хочется, чтобы Одасаку наконец… Он мог бы, наверное, умолять, он мог бы стенать, чтобы это быстрее закончилось, или наоборот – притянуть за волосы вплотную и резко погрузиться в его горячий влажный рот, но… всё дело в том, что это чёрт возьми Ода мать его Сакуноске. Дазай перед ним совершенно беззащитен. Его желания перед ним совершенно беззащитны. Именно поэтому приходится терпеть, когда Одасаку на него просто смотрит. Поэтому приходится от досады стискивать зубы, когда шершавая ладонь оглаживает низ живота у самой кромки трусов, когда пальцы словно случайно цепляют резинку, чтобы приспустить – всего лишь до начала тёмных жёстких волосков – и отпустить обратно. Дазай готов взвыть от досады и расплавиться от клокочущего под кожей возбуждения: это не игры, совершенно не игры, и это ужасно – когда его беззащитность используют против него самого, но… он даже не может злиться на Одасаку. Потому что это Одасаку. И потому что он мягко прижимается губами к паху через ткань трусов, и его прекрасные ладони так хорошо стискиваются на коленях, что Дазай больше не хочет думать ни о чем. Но он думает. О том, как бы не поддаться соблазну надавить на чужую макушку, заставив уткнуться носом между бёдер. Как бы не сдёрнуть белье и не войти в этот чёртов жаркий рот. Не отыметь его – быстро и грубо, входя полностью, выдавливая из горла сдавленные хрипловатые стоны; не заставить его глаза слезиться от жёсткого проникновения и сжатых до боли пальцев на затылке. Беззащитность Одасаку и его покорность – это срыв тормозов для демонов Дазая. Не иначе. Но в конце концов Дазай ничего из этого конечно же не делает. Не потому что не может – и совестно потом будет смотреть в чужие глаза, – но потому что Одасаку плавно стягивает его трусы, обнажая напряжённую плоть. И, быть может, всё-таки хорошо, что Дазай не открыл окно: сквозняк не щекочет кожу; но в бинтах и пиджаке становится нестерпимо жарко. Только это уже – явно не от духоты. Одасаку кидает на него взгляд – сиюсекундный, словно ищет немую просьбу или приказ в его лице – и касается губами, аккуратно и мягко, словно пробует собственные ощущения – словно даёт их распробовать Дазаю. Это всё в совокупности могло бы вытряхнуть душу из изнеможённого тела. Только это могло довести до грани, заставить обессиленно стечь прямо под чужие ноги; но Дазай лишь сильнее стискивает пальцами – до побеления – подлокотники кресла и разводит ноги: ну же, Одасаку, посмотри, как мне тяжело, как я изнываю, как моё тело хочет тебя быстрее, сейчас, немедля; Дазаю кажется, что в его голове сверхновыми взрывается каждый нейрон, когда тёплые губы мажут вдоль – осторожно прихватывая нежную беззащитную кожу – и смыкаются под головкой. Это нечестно – так играть с чужим возбуждением, но что-то – что-то совершенно незначительное – отвлекает Дазая. Кажется, у Одасаку дрожат руки. У его непоколебимого безупречного Одасаку дрожат руки. Очаровательно. – Одасаку, – мягко улыбается Дазай, бесконечно ласковым неторопливым жестом убирая прядь темнеющих в полумраке волос за пылающее ухо, – всё хорошо, Одасаку. Тебе не обязательно… в смысле, ты не должен… – Всё в порядке. Дазай улыбается – и у него подрагивают губы. Не в порядке. Совершенно не в порядке, когда Одасаку такой… не всезнающий, не всемогущий и не всевидящий и тоже пробует на ощупь и на вкус, миллиметр за миллиметром, исцеловывая горячую напряжённую плоть – словно, чёрт возьми, боится. И вместе с ним боится Дазай – сорваться. Оттого и сжимает пальцами подлокотники сильно, почти до боли в суставах. А потом – стискивает зубы и выгибается в кресле, натянутый, как струна, когда шершавые губы мажут по головке, опаляя дрожащим дыханием, и когда ощущения горячего влажного рта становятся до того реальны, что не остаётся сил думать о чём-либо другом. Одасаку замирает – привыкает, – и Дазай лишь силой воли заставляет себя не вцепиться в его непослушные волосы и не надавить вниз, заставляя взять полностью. Это было бы неправильно – не так полноценно, чем когда Одасаку это делает сам; не так крышесносно, когда он распаляет томительное пламя в теле Дазая сантиметр за сантиметром, зажигая невидимым огнём каждую клетку. Дазай старается не сорваться на вскрик, когда Одасаку касается загрубевшими пальцами паха, лениво и ненавязчиво перебирая жестковатые волоски, и ведёт губами вверх – с едва слышимым странным звуком, от которого откровенно ведёт. Боже, если бы он знал, что его неуклюжесть стократно возбуждающа, чем безукоризненные умения элитных проституток. А, чёрт возьми, они даже ни в какое сравнение не идут – а у Дазая окончательно плывут мозги, – когда Одасаку мягко сжимает пальцы у основания и ведёт головой вниз – снова, но на этот раз – погружая в свой великолепный пленительный жар почти наполовину, отчего бёдра непослушно каменеют, и Дазая подкидывает в кресле – едва заставляя толкнуться навстречу. Одасаку – вот дурак – не отстраняется, лишь плавно двигает головой, чтобы обернуть языком сочащуюся головку и сглотнуть, медленно втягивая воздух. Черви сомнений прогрызают червоточины в податливой плоти разума: кажется, что Одасаку делал что-то подобное. Когда-то давно. Не с ним. Возможно, ещё задолго до знакомства, поэтому об этом нет смысла говорить сейчас, нет смысла вспоминать, но когда Одасаку утыкается носом в пах, плавно вобрав плоть полностью, Дазай смыкает в жёсткой хватке пальцы на его затылке, не позволяя отстраниться. Не сейчас, когда он такой беззащитный. Не сейчас, когда он такой податливый, когда жар его узкого восхитительного рта обволакивает так плотно – почти беспощадно, – и когда на ресницах оставляют поцелуи-блики солнечные лучи, едва проникающие сквозь плотные тяжёлые занавески. Такой Одасаку – сжимающий глоткой его напряжённую плоть и послушно замерший под руками преданной ласковой псиной – тешит зверя внутри Дазая, его эгоистичного Цербера, охраняющего беспросветную похотливую тьму. Такой Одасаку заставляет разум Дазая окончательно растерять всю рациональность – поддаться инстинктам, желаниям, долгожданной близости – и скользнуть вперёд, зажимая между коленей широкие плечи, толкнуться в жаркое нутро горла, примеряясь, выбирая неспешный темп. Дазай кусает губы: знал бы Одасаку, как великолепен. Как прекрасно выглядит, когда Дазай имеет его в рот – не причиняя вреда, в плавной медлительности, от которой, кажется, задыхаются оба: Дазай – от горячительных импульсов, растекающихся от паха вверх, к животу, судорожно вздымающейся груди и дальше, и громыхающих в висках не тише пушечной канонады; Одасаку, верно, от того, что плоть проникает ему в глотку, не позволяя нормально вздохнуть и сглотнуть: уголок его губ блестит от слюны, и Дазай, убрав ладонь с макушки, бережно стирает эту дорожку большим пальцем. Слова жгутся на корне языка: хочется сказать, какой Одасаку прекрасный, как хорошо погружаться в его великолепный рот, ощущать, как скользит по ребристому нёбу пульсирующая головка, как дрожит между его восхитительных губ возбуждённая плоть – и как сильно́ наслаждение просто смотреть на его лицо, медленно и неотвратимо теряющее былую сознательность. Если бы у Дазая хватило духу, он бы всё это сказал. Обязательно сказал; но сейчас хватает сил лишь на то, чтобы сомкнуть непослушные дрожащие пальцы на затылке и задать правильный темп. Боже. Боже… нельзя быть таким покладистым; Одасаку и правда кормит с руки всех жутких демонов Дазая, раззадоривая их неискоренимый голод, заставляя алкать ещё больше. Плохо лишь то, что демоны Дазая в совокупности – он сам. Одасаку распаляет его, распаляет нестерпимую жажду по своему телу почти до жизненной нужды, и если такая мелочь способна сводить с ума – Дазай боится даже думать о том, чего захочет, когда Одасаку позволит нечто большее. Например, сегодня вечером. Или через неделю. Глупо представлять, что они так быстро смогут зайти дальше, но Дазай хочет уже сейчас, потому что отвлечься просто на что-то – чтобы не кончить раньше времени от жаркой узости рта – не получается; но каждая мысль о том, что будет после, каждая мысль о том, во что может перерасти этот пожар, отдаётся в теле острой искристой пульсацией – до сладостной дрожи коленей, до сиплых несдержанных стонов, до коротких блаженных вскриков – и сжатых на чужом затылке немеющих пальцев. Одасаку принимает безропотно, стиснув ладонями бёдра Дазая. Двигает головой сам, сохраняя заданный темп, и остаётся только кусать губы от того, как правильно, выверенно у него это получается. Кажется, что под ладонью бьётся чужой пульс – точь-в-точь ритм проникающей плоти; или, быть может, это отголоски сердцебиения самого Дазая на кончиках пальцев. Но сосредоточение всех ощущений почти взрывает реальность. Сосредоточение всех ощущений убивает Дазая, раскладывает на атомы, и если бы была возможность умереть в этой сладостной агонии, он бы обязательно её выбрал. Но сейчас, не выдержав накала столь превосходных жгуче-пьянящих ощущений, вплотную прижав лицо Одасаку к своему паху, он со сдавленным вскриком изливается в рот – и размякает в кресле. Его ощутимо трясёт. И он готов тысячи тысяч раз извиниться за то, что не успел отстраниться, вот только… выражение лица Одасаку – с опущенными глазами, с застывшими белыми каплями на губах и подбородке, с лихорадочно дрожащими пальцами, коснувшимися рта, – всё это выжигается в глубине зрачка как картинка на проявляющейся фотоплёнке. И сопротивляться в данном случае грязному желанию тоже не удаётся: Дазай слизывает с подбородка Одасаку собственное семя, цепляя языком редкую щетину, касается успокаивающем поцелуем сомкнутых губ – и лишь затем тянется за платком в кармане пиджака, чтобы протянуть его к чужому лицу. – Прости, – тихо смеётся Дазай, стараясь не смотреть слишком пристально, как Одасаку крепко прижимает платок к лицу и сплёвывает. Наверное, это правильно, что они не заходят настолько далеко. К тому же удовольствие было скорее в самом процессе, а не в том, что следует за ним; именно поэтому Дазай мягко отстраняет от своих бёдер ладони Одасаку, который, видимо, намеревался вытереть последствия их маленькой шалости, и наклоняется, чтобы сорвать ещё один поцелуй с приоткрывшихся губ. – Я просто обязан это как-то компенсировать, – искушающе шепчет Дазай, прильнув губами в кромке уха, касаясь – едва-едва, и стискивая между пальцев влажные медные пряди. Одасаку просто заслужил свою маленькую награду. Он действительно хорошо постарался. Вот только… – На углу букинистической лавки продают отличный кофе. …в качестве компенсации имелось в виду отнюдь не кофе. Дазай счастливо смеётся, вжимаясь влажным от испарины лбом в лоб Одасаку, и обнимает его за шею. Чёрт возьми, ну разве можно быть таким прекрасным? Но если это то, что требуется Одасаку, он обязательно купит ему и кофе, и острый карри, и сделает с ним такие потрясающие вещи, чтобы отныне и впредь знал: для него – всё самое лучшее.