Жаркое напоследок

Если в этом мире было что-то безупречное, оно лежало у ног Дазая. Если быть предельно честным, в этом мире безупречным могло быть лишь одно – и это Дазай лежал у его ног, пожирая взглядом каждый сантиметр кожи, подвиснув в каком-то неясном, томительном напряжении: внутри всё сворачивало и тянуло от желания, желания неистового и буйствующего – оно клокотало под кожей и сдавливало горло спазмом. На него смотрело божество. В глазах этого божества как в червоточине вселенной тонул свет – и сама тьма преломлялась, растекалась тенями, оставляя на дне зрачка чернеющие, дотлевающие угли. Божество смотрело на Дазая сверху вниз – не надменно, не сочувственно – никак, словно не было у его ног никакого Дазая, и не глядел он раболепно и алчно, выжигая у себя на сетчатке чужой образ, и не тряслись его руки, борясь с желанием коснуться острой косточки вот тут, на щиколотке – пока скрытой плотной тканью носка. Взгляд метнулся выше, скользнул – почти осязаемо – по тонкой коленке: соблазнительно очерченной, словно с величайшей любовью и трепетом высеченной, и если провести пальцем – порежешься, и кожа такая светлая и чистая – может быть, если надавить на неё чуть сильнее – осторожно, не оставляя синяков, – то можно ощутить каждую выемку и впадину. Дазай прерывисто выдохнул. Боже… просто живое воплощение его самых постыдных фантазий. В животе потеплело – какое-то неведомое ощущение затопило изнутри, не неприятное, но странное: от него повело голову и стало сухо во рту. Он… не знал, что это будет так сложно. Почти невыносимо – просто смотреть, смакуя на языке пока неявственный, эфемерный вкус нежной кожи: Одасаку сидел перед ним с покорностью приручённой псины, вот только взгляд… взгляд был у него незнакомый – пустой. Так смотрят заматеревшие волки, готовые в любой момент – без оскала – вцепиться в глотку и вырвать артерию. И пусть у Одасаку нет клыков, у него есть вбитые в подкорку инстинкты – и заряженный пистолет рядом с бедром, дуло которого – вот иронично – смотрит прямо на Дазая. Дело полусекунды. Одасаку хватит времени, чтобы спустить крючок. Но пока он просто смотрел. Дазай заискивающе – тебе страшно, Одасаку? – улыбнулся. Сегодня у них договорённость. По крайней мере, этот пистолет не выстрелит, если хотя бы один из них будет следовать установленным правилам. Конечно, если правила устанавливает Дазай, следовать им должен Одасаку, но всё-таки он надеется, что не переступит допустимую границу. Не потому что Одасаку ему доверяет – наоборот: Дазай пытается приручить заматеревшего волка, который смотрит даже не на него – сквозь, который не видит в нём ни будущую цель, ни будущую жертву. Не видит ничего. И это – вот странно – пьянит, потому что даёт ещё больше поводов сходить с ума. Особенно когда Одасаку так близко. Особенно когда его тонкие колени так соблазнительно обнажены. Дазай тяжело сглатывает – как глотает морского ежа. Сегодня у него однозначно есть все шансы обзавестись ценным трофеем. Если этот трофей не вынесет ему мозги. – Что-то не так? – ровно спрашивает Одасаку – и Дазай улыбается, коснувшись носом его колена. О нет, всё так. – Просто ты такой замечательный, – ласково отвечает Дазай, кончиками пальцев поглаживая вторую коленку: здесь, почти у самого сгиба, шрам – уже побелевший, едва заметный на светлой коже, но если его примять зубами – так, слегка… контраст должен быть поразительным. На самом деле странно, что у Одасаку вообще есть шрамы: с его-то способностью подобного можно было бы избежать, но… безупречный Одасаку не настолько, оказывается, безупречен – его можно изучать и изучать, находить что-то новое, даже если вовне, на его теле – заскорузлые рубцы, пятна стародавних ожогов, выбеленные временем шрамы. Дазай судорожно выдыхает, потираясь щекой о мягкое мальчишеское бедро, и поднимает глаза. Ну же, Одасаку, погляди: один из главарей прямо у твоих ног; захочешь – тебе не составит труда свернуть ему шею, или перебить трахею, или пустить пулю в лоб. Последний вариант выглядит не очень эстетично, учитывая, что творит Дазай; но плещущийся в голове адреналин заглушает пульс: опасный-опасный Одасаку. Одна только мысль о том, что он может убить не моргнув глазом приводит в какую-то пьянящую, сумасшедшую радость. Наверное, из них двоих именно Дазай – самая преданная псина: ластится к ногам, скулит от оплавляющего всё внутри жара и смотрит с таким лебезящим обожанием, словно просит: ну же, затяни ошейник туже, заставь меня поверить, что я твой, что каждый мой вдох принадлежит тебе, что ты нуждаешься в моей преданности, а нет – пристрели меня сейчас же, чтобы не мучился. Но Одасаку, конечно, ничего из этого не узнает – и, наверное, слава богу, что его тёмный бездушный взгляд не может узреть то, что творится в голове Дазая. Потому то, что он делает – неправильно. Потому то, как он любит – хуже, чем любой из грехов. Дазай по-лисьи улыбается и приминает кожу губами у самой кромки штанины, оглаживая ладонями тонкие колени, сжимает их – не до синяков, но ощутимо крепко: какой же, оказывается, Одасаку хрупкий. Даром что наёмник. Не будь у него таких заточенных, доведённых до совершенства рефлексов и поистине первозданных инстинктов, его бы можно было переломить как прутик – но Одасаку гнётся в его руках, заставляя Дазая удовлетворённо мурлыкать и тереться щекой об острую коленку: мальчишеское тело слишком чутко отзывается даже на простые ласки, на щекотливые поглаживания под коленом, на поцелуи, рассыпающиеся вниз от края шорт. Можно даже почувствовать губами, как напрягаются мышцы на бедре, как сжимается кожа – Дазай вылизывает её широко, перемежая с лёгкими укусами – как играется с добычей, доводя до исступления. Одасаку на самом деле идёт быть заматеревшим волком, как Дазаю – охотником на него: эта бесконечная погоня – неоконченная партия в шахматы, где каждый шаг жертвы – цугцванг, и наступление белыми продолжается лишь затем, чтобы загнать её в угол, пока та отчаянно ищет выход. Даже если знает, что его нет. Даже если знает, что её оставят в живых, чтобы заставить трепетать в руках победителя. Одасаку – в этой битве – идёт быть проигравшим, потому что Дазаю без преувеличений идёт быть победителем. За свою победу он конечно же получит приз – он его сейчас получает, когда отодвигает штанину и пробирается поцелуями ближе к паху, продолжая сжимать колени Одасаку: они удобно ложатся в ладони, стыкуются с ними, как влитые детали механизма, словно выточенные специально для его рук: Дазай жарко судорожно выдыхает, крепче сжимая пальцы на этих беззащитных острых коленях, и ведёт вверх, грубо оглаживая оголённую кожу. Одасаку смотрит. Не нужно видеть, чтобы знать, что он смотрит: его взгляд – повисшее в воздухе остриё, касающееся шеи у воротника – оно упирается прямо в артерию, в заполошный пульс, и надо быть достаточно отчаянным или безумным, чтобы не сопротивляться этому. Чтобы просто игнорировать. Так получается, что Дазай одинаково отчаян и безумен. Он самозабвенно трётся носом о колено, лихорадочно оцеловывает его, оставляя отпечаток зубов под – Одасаку даже вздрагивает, с невидимой, но почти физически ощутимой паникой цепляясь за обивку дивана, – и тонко улыбается, смыкая пальцы под коленями: обнуление – весьма полезная штука, потому что Одасаку не успевает прочитать намерений Дазая ни по взгляду, ни с помощью способности, лишь коротко – удивлённо? – вздыхает, когда Дазай тянет его на себя, ближе, почти укладывая на диван; зато теперь куда удобнее уткнуться носом в живот, оттягивая зубами тонкую ткань рубашки, и нахально улыбнуться, лихорадочно и дико сверкая глазами: неужели Одасаку думал, что всё обойдётся только тем, о чём они договорились? Опасно быть таким наивным, если на тебя положил глаз самый молодой главарь Исполнительного комитета. Ещё опаснее делать шаг ему в руки, зная, что одно его прикосновение неумолимо сносит все защитные барьеры – в том числе способность. Но его наивность столь похожа на слепое доверие, что Дазай готов поверить в эту иллюзию – пусть даже на тот миг, когда Одасаку прерывисто вздыхает и скребёт пальцами по дивану, подставляясь под жалящие ненасытные поцелуи, окропляющие его бёдра, и заглушая рвущиеся наружу вздохи дрожащими согнутыми пальцами: ах, как приятно было бы услышать его голос, его тонкие судорожные стоны, которые он обязательно постарался бы сдержать – Одасаку такой очаровательный, когда старается не поддаваться ласкам. Дазай жарко выдыхает, прижимаясь распахнутым ртом к шортам, и толкается языком в ширинку, оставляя чёткий влажный след: кажется, даже спасаясь от прикосновений, даже пытаясь сохранить внешнюю невозмутимость, мальчишеское тело весьма чутко и остро отзывается на них – иначе не объяснить растущее напряжение, из-за которого Одасаку тянется руками, чтобы оттолкнуть, но Дазай задирает мальчишеские ноги выше, укладывая себе на плечи, и осторожно прикусывает шов на шортах. Одасаку потряхивает в его руках как в лихорадке: горячий, раскрасневшийся, с прилипающими ко лбу почти медяными прядями, он действительно похож на воплощение совершенства, познавшее безумие похоти. Дазай улыбается шало, широко вылизывая мальчишеский пах прямо по кромке ширинки, и сжимает пальцами ягодицу. Тоже – влитая, удобно ложится в ладонь, и Дазай её стискивает так крепко, что, наверное, у Одасаку под штаниной останется синяк. Может быть однажды он опустится до того, что замарает мальчишеское тело отпечатками зубов, своих пальцев, жарких ненасытных поцелуев, однажды – когда сможет обнажить Одасаку, оставить беззащитным и трепещущим и любоваться до тех пор, пока образ не будет выжжен на сетчатке как клеймо, и хватит лишь одной мысли, одного возникающего под веками образа, чтобы сиюминутно кончить в трусы даже не притронувшись к себе. Ох, знал бы Одасаку, сколько власти имеет над ним, какими постыдными мокрыми фантазиями исходит разум Дазая, когда мальчишки нет рядом, но когда он есть – внутри всё готово искрить от одного предвкушения близости, потому что когда Одасаку плавится в его руках – думать просто не остаётся сил. – Нельзя быть таким горячим, Одасаку, – в полубезумии хрипит Дазай, под короткий вздох мальчишки дёргая язычок молнии вниз и почти вырывая пуговицу на шортах с корнем. Невыносимо трясутся руки – настолько, что Дазай почти зло рычит, когда у него не получается расстегнуть собственный ремень – и отчаянно стонет, когда мальчишка, извернувшись, ловко выуживает конец ремня из пряжки и расстёгивает ширинку на брюках. Дрожащая улыбка наползает на губы. Это ничего не значит. О, конечно же это ничего не значит, Одасаку приходит к нему отнюдь не за удовольствием, помогать Дазаю – в таких вещах – нет никаких причин. Но даже если так – действия Одасаку тешат животное алчное эго, заставляют разум забиться в агонии всесжигающей похоти: Дазай давит на чужие бёдра, заставляя Одасаку хвататься за спинку дивана, и, поднявшись, наваливается сверху, прижимаясь своим пахом к его. Соприкосновение взрывается снопом искр в пояснице, потрескивающим огнём бежит вверх по позвоночнику, растекается томительным жаром в паху: не нужно обнажаться полностью, чтобы прочувствовать каждый накалённый атом между ними – безумие охватывает с головой, и Дазай вжимается теснее, почти болезненно, отчего мальчишеские бёдра сводит ощутимой судорогой. – Потерпи, – сипит Дазай: у самого никакой выдержки не остаётся, когда Одасаку смыкает пальцы на его плечах и тянет на себя, ближе, заставляя крепче ухватиться за острые колени и развести их сильнее. В горле Одасаку зарождается какой-то непонятный звук, похожий одновременно на стон и на звериный отчаянный рык, но Дазаю нужна ровно половина секунды для того, чтобы сорвать его поцелуем и толкнуться навстречу. Мальчишка вскрикивает ему в губы. Вот же маленький лжец. Оставаться таким бесстрастным, не показывать своих чувств ни взглядом, ни мимикой, но гореть так ярко в чужой страсти, словно готов вспыхнуть сверхновой. О его тело впору обжечься, отдать себя на растерзание непокорным языкам пламени, и Дазай как наяву чувствует, как по его рукам расползаются незаживающие смертельные ожоги, проходят кислотой через поры, через мясо, до самых костей – и растекаются по венам вместе с кровью. Этот огонь невозможно ни потушить, ни усмирить – только заставить утихнуть на какое-то время. Или сбить ещё более жарким огнём. Спалить всё дотла. Дазаю однозначно нравится этот безумный вариант: Одасаку под ним заходится задыхающимся сипением, когда он вдавливает его в диван и вжимается так сильно, что тело пробирает судорогой. Приходится перехватить мальчишеские колени, чтобы они случайно не заехали ему по лицу, – и скользнуть своим пахом по чужому, задавая жёсткий, но медленный темп, чувствуя, как между ними намокает бельё, как пульсирует напряжённая плоть, требуя разрядки. – Ты ничего не хочешь мне сказать? – хрипло смеётся Дазай, глядя в затуманенные тёмные глаза Одасаку, словно тот находится где-то не здесь, словно давно потерял связь с реальностью, со всем, что происходит в этой комнате – но Дазай желал, чтобы Одасаку прочувствовал всё – до касания, до миллиметра. – Ну же, Одасаку… Тяжёлое дыхание становится хрипящим стоном, когда Дазай, не в силах выдержать этого жара, выворачивающего его наизнанку, оставляющего ожоги на рассыпающихся костях, срывается на сбивчивые толчки. Подёрнутый матовой поволокой взгляд на мгновение проясняется. Одасаку под ним коротко тонко вскрикивает – наверное, от боли, потому что бёдра сводит, – тут же кусая костяшки пальцев, и на грани шёпота выпаливает: – Кажется, вы… вы должны будете мне… заплатить двойную сумму. Дазай готов рассмеяться, но сил остаётся, только чтобы коротко усмехнуться – и податься навстречу, содрогаясь всем телом. Перед взором всё заволакивает раскалённой пеленой. Жар лавой наполняет каждую клетку тела, каждый атом, застывший между телами, и Дазай, игнорируя неприятную липкую влагу в штанах, заваливается на Одасаку, напоследок чувственно стискивая острые колени. Двойную сумму, да? Дазай накрывает мальчишеский пах рукой и в несколько рваных жёстких движений доводит до разрядки – Одасаку, отчаянно зажмурившись и в немом крике распахнув рот, выгибается на диване – и тут же обессиленно обмякает, разводя колени в стороны. Подобная поза выглядит настолько непристойно, но вместе с тем – настолько очаровательно, что Дазай съезжает вниз и касается едва заметной ямочки на колене пересохшими губами. Вместо жара в крови плещется спокойная теплящаяся нега, и хочется лишь одного: сгрести под себя Одасаку и блаженно нежиться в (общей) постели. Но, увы, Одасаку приходит в себя слишком быстро, стремительно приводит себя в порядок – и кроме едва заметного влажного пятна на шортах и слегка взъерошенных волос ничто не выдаёт того, что между ними только что происходило. Дазай с усталой усмешкой трясёт головой и застёгивает брюки. Что ж… если ему теперь позволительно настолько откровенно касаться Одасаку, то можно, конечно, заплатить и вдвойне – благо, у него, как у главаря, есть такие возможности. Суть в том, что Дазай использует неистощимые ресурсы Одасаку совсем не по назначению – где это слыхано, в конце концов, чтобы опаснейшего наёмника затаскивали в постель? – однако же если дело только в деньгах, а не в моральных принципах, едва ли у них найдётся камень преткновения. Такой Одасаку не позволит себя приручить – истинно матёрый волк, – но останется податлив до тех пор, пока заказчик – в данном случае Дазай – будет соблюдать свои условия договора. А раз так… – Одасаку-кун, – елейно зовёт Дазай, пока Одасаку берёт деньги со стола и убирает их в задний карман шорт, – как насчёт ещё одного прибыльного предложения для следующей встречи? Например… с тройной оплатой.