Words Behind the Sound

что ты видишь, Лука?

бабочки много бабочек, они совсем близко

какого они цвета?

чёрные я вижу его вижу меня но он это я

ты его слышишь?

нет

а меня слышишь?

нет

жди я скоро

________________________

Истинная сущность столь непостоянных и непредсказуемых вещей, как жизнь, заключается в переосмыслении привычных понятий — например, любви. Когда мы приходим в этот мир, нам вручают её общий слепок, и взрослея, мы сами придаем этому слепку неповторимую форму. Затем учим тому других, а те, в свою очередь, нас. И, наверное, самое из этого главное — то, что мы понимаем: у жизни, которая вбирает в себя долгие годы и неизмеримые пространства, столько форм, сколько людей прожило на белом свете. Маринетт — одна из тех людей, и эту простую истину она понимает незадолго то того, как ей исполняется пятнадцать. Бесспорно, примерно в половине случаев подобное происходит в таком возрасте. За время, что они с Лукой встречаются — официально, с большой буквы, — они успели придумать их тайный шифр ощущений. Что ты видишь, когда закрываешь глаза? Какого оно цвета? Что слышишь в сердцах людей рядом с тобой? Слышишь своё сердце? А моё? Как твоё имя, какого цвета стены, какие на ощупь одеяла? Что чувствуешь, когда задерживаешь дыхание и мысленно считаешь до пяти? Что чувствуешь, когда сжимаешь мою руку? Катехизис чувств, впечатлений, звуков и жизни, благодаря чему даже в конце дня невозможно забыть, что с тобой происходило. Чаще всего именно Луке нужны вопросы, именно ему нужно держать в руках что-то помимо медиаторов, которыми он, нервничая, царапает ладонь, и перебирать не только струны, которые он боится порвать слишком сильным аккордом. Именно Луке нужно, чтобы руками обнимали его лицо, нужно считать до пяти, чтобы выровнять дыхание, нужно побыть одному в дальнем углу библиотеки или в собственной каюте — там, где его не увидят. Там, где он может побыть с Маринетт вдвоём. Чтобы снова стать самим собой, достаточно не более чем нескольких секунд тишины, однако Маринетт кажется, что никому, кроме неё, не дозволено такого видеть. Каждый раз он спрашивает, не против ли она остаться, пока он сидит в тишине, закрыв глаза, или берёт в руки гитару и играет мелодии, которые чувствует всем сердцем, ведь знает — её присутствие сделает музыку только лучше. А после берёт её руку в свою, целует костяшки или щеку и благодарит, искренне благодарит за всё, что Маринетт для него делает, за всё, что она ему отдает. — Если когда-нибудь я тебе буду нужен, — всегда говорит Лука, — не стесняйся просить меня о помощи. Ты столько для меня делаешь. И я тоже хочу быть тебе полезным. Маринетт не хочет скрывать своих чувств, какими бы они ни были. Ведь, во-первых, всё, что она держит в сердце, немедленно, без раздумий вырывается наружу, стоит увидеть того, кто ей не безразличен. А во-вторых, свои чувства ей нужно скрывать любой ценой, потому как Маринетт не знает, что случится, если её вдруг акуматизируют, и узнавать не хочет. О таком лучше просто не думать — лучше дарить удачу людям вокруг, пока весь этот кошмар не закончится. Кроме того, пока Лука её слышит, с ним все в порядке. Но сегодня не слышит. Так что нужно идти к нему. Насколько Маринетт знает, со времен её первого визита он пропустил не много занятий — может, только одно или два. Но на этой неделе было слишком много одинаковых по содержанию сообщений: «Мама не пустила, но со мной всё будет хорошо». Это он говорил вместо «не беспокойся обо мне», но Маринетт, пусть и не показывает открыто, волнуется не меньше. Джулека нечасто об этом заговаривает, хотя наверняка знает, а Маринетт остается только ждать занятия в кабинете искусств, чтобы спросить Луку самой. Во время их обычной переписки сердце не сразу проваливается куда-то вниз — сначала замирает, а потом, окутанное жалостью, соскальзывает в живот. В каком-то оцепенении она собирает вещи в портфель и замирает, когда Марк кладет руку ей на плечо. — С ним всё хорошо? — спрашивает он, стирая облупившийся черный лак с ногтей. — С твоим… Лукой. Её Лука. Если бы Маринетт не опутывал неприятный холодок, она бы посчитала это очень милым. — Да, с ним всё будет хорошо, — почти шепчет она. — Я совсем скоро с ним увижусь. Передать что-нибудь? — Ой, эм, — запинается Марк, потом, потянувшись вперёд, собирает на столе какие-то бумаги и скрепляет их зажимом. — Всего лишь небольшая история. Написал, чтобы развлечься, попрактиковаться и… типа того. Нат даже нарисовал к ней иллюстрации. Маринетт приподнимает бровь. — Нат? Марк мгновенно краснеет под цвет кофты и сует бумаги ей в руки. — Надеюсь, ему понравится! — выпаливает он и плюхается на своё место. Вынырнувшая на несколько секунд из тревожной дымки Маринетт замечает, как он под столом взволнованно сжимает руку Натаниэля. Было бы очень мило. Может, оно так и есть. Когда Маринетт подходит к Либерти, Лука уже ждет её на палубе. Сжимает в руке телефон и отправляет обычное «привет». Прибрав беспорядок и освободив немного места, чтобы можно было сидеть, они устраиваются на лавочке. Гитары рядом нет, но Лука перебирает в воздухе пальцами правой руки, будто бы старается сыграть музыку своего сердца. — В последние дни такое происходит чаще, — говорит Маринетт, переходя к сути дела. Лука замирает, а она, воспользовавшись паузой, переплетает их пальцы и легко сжимает его руку. Он расслабляется и, кивнув, сжимает её руку в ответ. — Кошмары тоже? Ещё один кивок. Лак на его ногтях содран, а гвоздик зажат между губами. — Хочешь… — Маринетт закусывает губу, большим пальцем проводя по его костяшкам. — Хочешь накрасить мне ногти? Или, может, я тебе почитаю? Лука снова сжимает её руку и показывает два пальца. Маринетт придвигается к нему ближе, ровно настолько, насколько он хочет — а хочет он, чтобы очень близко — и читает всё подряд. Историю от Марка с Натаниэлем, даже показывает иллюстрации. Домашнее задание для уроков мисс Бюстье. Его домашние задания, пусть Лука и сделал большую из них часть и просто хочет убедиться, что там нет ошибок. Статьи о котятах, музыкальных концертах и о том, что происходит в мире. Ледиблог — каждую статью, кроме Сайленсера. Когда Маринетт дочитывает последнюю, Лука перестает проводить пальцами вверх и вниз по её руке и говорит: — Он мог снова меня захватить. — Нет, — уверяет Маринетт, но если бы Лука спросил, почему она так уверена, ответа на его вопрос не нашлось бы. — Бражник редко акуматизирует кого-то дважды. — Но такое всё равно случается. Он может. Она выключает планшет и убирает его в портфель. — Этого ты так боишься? — Я пытался, — отвечает, настаивает он. — Пил таблетки. Старался чаще медитировать. Как в нашу первую встречу, помнишь? — Помню. — Почему ты так уверена, что он не попытается ещё раз? Она не уверена. Именно это пугает больше всего. Единственное, что пугает ещё больше, — затянувшаяся пауза, которая ясно отвечает на его вопрос. Но Маринетт поднимается на ноги, протягивает обе руки и говорит: — Можно я кое-что сделаю?

________________________

В каюте тишина. Как раз то, что ей нужно. Как раз то, что им нужно. — Давай, — мягко говорит Маринетт и похлопывает по дивану рядом. Она много раз была здесь, потому чувствует себя комфортно, почти как дома. Лука стоит в дверях, не решаясь переступить порог. До побеления костяшек сжимает косяк, и кажется, будто бы лак на его ногтях облупился еще больше. — Ты точно этого хочешь? Маринетт прямо на него смотрит и с улыбкой снова похлопывает по дивану. — Ты мне веришь? Услышав её слова, Лука медленно, маленькими шагами подходит ближе и аккуратно садится, не сводя с Маринетт пристального взгляда. Она воспринимает это как «да» и не знает, видел ли его таким уязвимым кто-то еще. — Я… — Маринетт поднимается на ноги и встает перед ним. — Я хочу, чтобы ты боялся. Лука бледнеет и смотрит так, словно она сошла с ума. Может, так и есть, учитывая, как она свою мысль выразила. — Что? — Я хочу, чтобы ты боялся, — глубоко вздохнув, повторяет Маринетт, — и перестал волноваться, кто и что тебе сделают. — Почему? — Потому что это нормально. Нормально, если тебе страшно. Лука ёрзает на месте, будто бы услышал что-то неприятное, будто бы его попросили прочитать мелодию с листа, хотя он лучше подбирает на слух или играет на память. — Не то чтобы я тебе не верю — я верю, правда, — просто не знаю, почему ты мне это говоришь. В тишине каюты Маринетт громко сглатывает и сжимает ладони. — Если… Если Ледибаг не может быть рядом и помочь, когда тебе страшно, это сделаю я. Я, — она, отгоняя страх, поворачивается к нему спиной. Расправляет руки в стороны, закрывает глаза, будто бы предлагает себя невидимым демонам и бабочкам, обитающим снаружи, в комнате и у него в голове. — Так что давай. Ты можешь бояться. — Маринетт… — Я сказала то, что сказала, — говорит она, проклиная задрожавший голос. — Давай, начинай. — Начинай скорее, пока мне тоже не стало страшно. Лука не спорит — или спорит молчаливо, сложно сказать. Время застывает, пока Маринетт стоит, вытянувшись вверх, а он молча сидит позади неё. Она бы подумала, что Лука сбежал, если бы не его дыхание — едва слышное сначала, а затем громче, вздох за вздохом, вздох за вздохом. — Мне страшно, — вздрагивает он. Диван скрипит, и слышно, как Лука плачет. — Мне страшно, потому что каждый раз, когда ты уходишь, он может захватить тебя. Чтобы не повернуться, приходится задержать дыхание и напрячь все мышцы. Потому что сейчас не её очередь — очередь Луки, и пусть от этого он рыдает, закрыв лицо руками, пусть учится дышать заново, пусть придется ждать хоть целый час. По крайней мере ему станет легче. По крайней мере он сможет бояться. Он плачет, и Маринетт это убивает. Но она говорит: — Если Ледибаг не сможет, то смогу я. Я. Говорить через комок в горле становится трудно, и Маринетт всеми силами старается не заплакать, но слезы всё равно текут по щекам. Может быть, если ничего не говорить, если зажать ладонями рот, Лука её не услышит. Почему? Почему её тоже трясет? Разве не нужно помогать людям? Разве не нужно думать в первую очередь о других? Лука зовет её, но Маринетт сначала чувствует, как он руками обнимает её талию, и только потом слышит его голос. — Милая, — говорит он, словно извиняясь, словно у него внутри что-то надломилось. Притягивает к себе ближе, и она замирает, закрыв глаза и зажав ладонями рот, обессиленно падает на колени. Она бы смогла подавить слёзы, если бы проглотила вставший поперёк горла комок. Если бы можно было трансформироваться без слов, держаться подальше от мерзких бабочек, навсегда забыть о плохих эмоциях и никогда его не оставлять. Если бы можно было просто… просто… — Это нормально, если тебе страшно, — говорит Маринетт и чувствует себя такой глупой; глаза полны слёз, зрение размыто. Ей не хочется, чтобы Лука на неё смотрел. — Нормально, если тебе грустно, я… — Это нормально и для тебя, — он больше не плачет, только шепчет: — Тебе не нужно быть Ледибаг. Нет, нужно, потому что она — это я, хочется прокричать Маринетт. Вместо этого грудь сводит, и она крепче прижимает ладони ко рту, старается ничего не говорить, иначе скажет слишком многое. Я — Ледибаг и помогаю всем, кроме себя. Помогала тебе прежде и буду делать это снова и снова. Просто так нужно, потому что… Потому что… Просто… Я… Лука пересаживает её к себе на колени и обнимает так крепко, что Маринетт не знает, он так сам успокаивается или успокаивает её. Или хочет, чтобы она тоже боялась. Трудно сказать, когда мысли перепутались. Лука обнимает до хруста костей, проводит по спине вверх и вниз: — Прости. Я тебе столько неприятностей доставил. Много, даже слишком. Если б ей платили евро за каждую доставленную неприятность. — Нет, — говорит она, пальцами сжимая его рубашку. — Это мне нужно извиняться… — Со мной проблем по локоть, — отвечает он с недосказанным я понимаю, трудно держать всё в себе; мне ведь тоже. — По самый локоть. — А у меня их два, — шепчет Маринетт ему в шею и прижимается ближе. — Поговори со мной, — говорит Лука, когда тишина затягивается. Он гладит Маринетт одной рукой по спине, запутав пальцы другой в её волосах, будто ни за что не отпустит от себя, пока не выровнится их дыхание. — Пожалуйста, расскажи, о чём думаешь. Маринетт зажмуривает глаза, а на сердце ложится тяжёлый камень. — Не могу.

________________________

Нельзя, нельзя, нельзя… Почему? Почему впервые от секретов становится так больно? Ведь раньше Маринетт всегда придерживалась своих принципов. Не очень трудно было говорить Коту Нуару, почему им нельзя знать личности друг друга. Не сложно хранить тайну от Альи, хотя между ними существовал негласный уговор рассказывать друг другу все. Единственный раз, когда тайна личности оказалась в опасности, — тот разговор с Лилой. Но только из-за угроз. Ни за что нельзя раскрывать свою личность, и ради чего? Ради призрачной репутации? Нет, на этот раз всё по-другому. На этот раз Маринетт этого хочет. Не потому, что придётся, — просто хочет и хочет сильно, как никогда не хотела раньше. И понимать невозможность рассказать всё… больно. Почти так же больно, как уходить домой этим вечером, как смотреть на Луку несколько дней спустя, пусть он говорит, что всё хорошо. Пусть ничего не поменялось. Даже Кот Нуар, по-дружески подшучивая, говорит, что всё хорошо, но от его слов внутри не сжимается так же сильно. Может быть, Маринетт просто боится принимать последствия.

________________________

Адриан говорит, что звал её по имени три раза, но Маринетт ни одного не слышала. Внимание привлекает только прикосновение к плечу в начале перемены, от которого она, испугавшись, чуть не падает со стула. Над чем смеётся Хлоя, а с задней парты доносится хмыканье Лилы. — Можно с тобой кое о чём поговорить? Только не здесь? Маринетт настолько поглощена своими мыслями, что ни смущаться, ни удивляться, ни восхищаться, даже назло Лиле, сил не находится. Она не помнит, какой урок был до этого, едва замечает беспокойство во взгляде Адриана. Но рассеянно кивает, складывает вещи в портфель, поднимаясь на ноги, и смутно осознает, как он по пути в кабинет мисс Бюстье сжимает её плечо. Им не так уж необычно проводить время вместе, даже только вдвоём. Маринетт почти не надеется на его компанию вне школы, за исключением редких случаев, когда отец ему разрешает или Адриану удается найти лазейку и обхитрить телохранителя. Но когда выпадала такая возможность, Адриан был добр к ней, как и всегда: тихо наблюдал, подбадривал; вежливые манеры, сладкие улыбки и всё в таком духе, в чём вины Адриана нет. Кажется, ему очень хочется что-то сказать, если короткие и частые взмахи ресниц значат именно это. Маринетт остается только догадываться — и только потому, что больше не ходит на уроки фехтования, — что кто-то когда-то помог ему выбраться из собственной раковины. Как раз то, чего она сделать не смогла. Но в целом… она не возражает. Адриан садится рядом на верхних ступеньках, поджимает колени к груди. Пристально смотрит, будто старается прочитать её мысли. Как давно Маринетт хотелось, чтобы он на неё так смотрел? Чтобы прочёл у неё в душе слова, которые она не могла сказать, и влюбился? — Ты сегодня какая-то грустная, — чуть помолчав, говорит он. — Совсем на тебя не похоже. Такое странно говорить? В коридоре разговаривают другие ученики, их голоса, отражаясь от стен, смешиваются воедино, и Маринетт не может разобрать ни одного слова, но ей всё равно. Она долго и задумчиво смотрит на Адриана. — Нет, не странно. Не думала, что всё так очевидно. Не думала, что ты заметишь. — Любой бы заметил, — Маринетт знает, что он говорит это в хорошем смысле, но от слов становится неприятно. — Ты ведь одна из самых жизнерадостных людей, которых я знаю. Находишь хорошее в любой ситуации. Если тебе нехорошо, то… то это вроде дождливого дня. — Тебе не нравится дождь? — Не очень, — Адриан чуть наклоняет голову. — А тебе? Нехотя Маринетт выпрямляется и сначала даже не хочет отвечать. Закусывает с внутренней стороны щеку и смотрит вниз. — Раньше, — шепчет она, — раньше я любила дождь. Как бы на её слова ни отреагировал Адриан, Маринетт этого не видит — не хочет видеть. Они снова замолкают; сидят посреди шума, разносящегося от коридоров до школьного двора. Он опять заговаривает первым: — Я подумал… что бы тебя ни беспокоило, ты вряд ли захочешь поговорить об этом на глазах у всего класса. Не то чтобы ты должна мне всё рассказать. Но если хочешь… время у нас есть. Изумительно. Ещё один человек, которому придется ответить нет. Ещё один, с кем нельзя поговорить. Маринетт глубоко вздыхает, сглатывает вставший поперек горла ком и утыкается лицом в ладони. — Всё сложно, — отвечает она, потому что не будет плакать перед Адрианом Агрестом, не будет снова плакать перед Лукой Куффеном. — Я знаю, что такое сложно, — говорит Адриан. Знает? Неужели? Маринетт прикусывает язык, тяжело сглатывает и начинает снова — во имя дружбы и правил приличия. — Было ли у тебя когда-нибудь… на сердце что-то такое, чем тебе ни с кем нельзя было поделиться? И из-за этого тебе было очень стыдно? Когда она вновь смотрит на Адриана, он сидит, широко распахнув глаза. Будто пугается. Будто его в чём-то поймали, но в чём конкретно — Маринетт не знает. От этого сердце сжимается: сколько раз его так заставали, сколько раз он заранее готов был извиняться, хотя не сделал ничего плохого? — Почему… — он неловко кашляет. — Почему ты спрашиваешь? Маринетт думает, что это очевидно, но не торопится отвечать прямо. Вместо говорит, что она просто об этом долго думала, и снова уходит в свои мысли. Она не ждет от Адриана ни понимания, ни помощи — ей нужно просто выговориться. Рассказать кому-то, кто не Алья, жесткая из благих побуждений, кому-то, кто не Лука, ведь Маринетт не хочет, чтобы он чувствовал себя ещё хуже. — Просто много всего, — бормочет она. — А я всего лишь хочу быть хорошим человеком и чтобы мне не пришлось… не пришлось… Маринетт не знает, как закончить предложение. Адриан не пытается закончить за неё. Только проверяет время на телефоне, пока она прижимает ладони к векам. Может, если надавить чуть сильнее, непрошеные чувства исчезнут и не придётся волноваться о своих бабочках. Можно будет волноваться о других. Она столько времени это делала. Можно ещё немного? Совсем чуть-чуть? Если вспомнить все выпадавшие Супер-шансы, всех поверженных монстров, всех освобожденных бабочек… Людей, которых исцелила от сил зла, всех, кто знает её имя, нет, имя Ледибаг… Если подумать о Луке… Маринетт прижимает сильнее, а плечи начинают трястись, хоть Адриан кладет ей на плечо руку. Просто чтобы сказать, что он рядом. — Об этом тебе не нужно волноваться, — говорит он; она на него не смотрит, но по тону, осторожному и мягкому, угадывает выражение лица. — Ты уже хороший человек и всегда им была. Как я тебе и говорил. Может, не для всех ты Ледибаг, но для нас — точно, — он снова сжимает её плечо, она снова старается сдержать слёзы. — Все это знают. И я надеюсь, что ты тоже это когда-нибудь поймешь. Маринетт чуть приподнимает голову и видит, что Адриан, смотря на неё понимающим взглядом, от которого на глаза наворачиваются слёзы, широко разводит руки в стороны. Увидев, как она глубоко вздыхает и кивает, он её обнимает. Объятия нежные, спокойные, из которых не хочется вырываться, которые словно говорят я рядом, я рядом. Сначала она замирает — каждый, у кого чувства перепутались, так бы сделал. Но в конце концов выдыхает, прижимается к нему ближе, лбом утыкаясь в плечо, чтобы не было видно лица. — Сложно, — шепчет Маринетт, закрывая глаза. — Всё так сложно. — Ты поймёшь, — говорит Адриан, а она не только слышит, но и чувствует его слова. Он аккуратно отстраняется, смотря на Маринетт, и улыбается всегда пожалуйста улыбкой, той самой, которой улыбался, когда она решилась его поцеловать. — Лучше? Маринетт пожимает плечом и отводит взгляд, стирая с ногтей лак. — Вроде того. — Все хорошо. Всему своё время. Ей хочется сказать, что время — единственное, чего у неё нет, но, заметив краем глаза знакомый силуэт, останавливается. Они оба смотрят вниз, пока Маринетт вытирает глаза, и видят Луку, который, сжав губы, терпеливо ждет внизу. В другом углу Лила старается их сфотографировать, но сейчас она и одной мысли о себе не достойна. Лука… Маринетт выпрямляется, готовая извиняться, оправдываться и объясняться. Но Адриан лишь кивает головой в сторону Луки и говорит: — Лучше пойди и поговори с ним. — Конечно, — всхлип, очередной глупый кивок. — Я так и сделаю. Спасибо. — Не за что, — мягко говорит Адриан. — Послушай. Она оглядывается. — Надеюсь, ты разделишь с ним груз на сердце. Чёрт. Чёрт. Почему от его слов сердце сжимается? Почему всё ещё приходится его любить? Почему ничего никогда не получается как надо? За оставшиеся несколько минут перед алгеброй, не говоря ни слова, Маринетт спускается по лестнице. Не может посмотреть Луке в глаза, только сжимает перила. — Ты на меня злишься? — спрашивает она, такая маленькая, такая глупая. — За то, что разговаривала с Адрианом? — Он твой друг, — отвечает Лука, неласково положив ладонь ей на макушку. — Разве я должен злиться, если ты разговариваешь со своим другом? Маринетт качает головой. Она только что поняла… — Прости, Лука. — За что? — в его вопросе нежности больше, чем она заслуживает. — За то, что разговаривала с Адрианом? Обнимала его? За такое не нужно просить прощения… — За то, что случилось у тебя в каюте. Я хотела помочь, но сделала только хуже. Для нас обоих. Прежде чем они успевают сказать что-либо ещё, звенит звонок. Лука вздыхает, закладывает руки в карманы толстовки и быстро целует перед уходом. Как обычно. — Может, придёшь ко мне сегодня? — спрашивает он, хотя нечто в его голосе всё равно заставляет её сказать да. Ничего не изменилось.

________________________

Места преступлений Маринетт видела только по телевизору: яркие вспышки фонарей, желтая лента «ОПАСНО НЕ ВХОДИТЬ ОПАСНО НЕ ВХОДИТЬ». И никогда не понимала, почему некоторые хотят туда попасть, если от одного вида возникают ужасные чувства, приходят мысли, что могло случиться, и воспоминания, что уже случилось. От такого становится плохо, хочется убежать куда-нибудь подальше. Примерно так же Маринетт себя чувствует, когда заходит в каюту и неуверенно устраивается на диване. Что тут произошло? Почему ей настолько страшно, страшно быть наедине с Лукой? Почему все по-другому, не так, как за обедом или на короткой прогулке до кабинета? Разве он не видел жёлтую ленту, когда забирал Маринетт из кабинета искусств? Не слышал сирен на пути к кораблю? Маринетт их чувствовала — не могла не чувствовать, хотя одной мысли о Луке было достаточно, чтобы забыть об издёвках Хлои и угрозах Лилы. Может, Лука это тоже чувствовал, а потому всё равно пригласил к себе. Маринетт начинает что-то говорить, но он останавливает её, проведя костяшками пальцев по щеке, смотрит решительно, а она забывает все слова, которые собиралась произнести. — Я знаю, что тебе жаль, — шепчет он, будто от его одного дыхания Маринетт сломается. — Знаю. И не хочу, чтобы ты так себя чувствовала. Она долго ждет в тишине и наконец заставляет себя сказать. — Не получается. Что мне делать?.. Перестать извиняться? Перестать о тебе волноваться? Я просто хочу… — Знаю, — Лука опускает плечи. Неужели они спорят? Это серьёзный разговор? Их первый серьёзный разговор? Это плохо? Плохо, даже если он всё ещё держит её за руку? — И уже говорил: я не хочу, чтобы ты мне помогала — не хотел и не буду. Тебе не нужно во всём помогать каждому, Маринетт, не нужно. — Но… — Нет, — говорит он, легко сжимая её руку. — У тебя полный энергетический уровень. Маринетт хмурится. — О чем ты… говоришь вообще? — Это из химии, — Лука отнимает руку и тянется за классической гитарой. В последние дни он чаще на ней играет, говорит, что теперь она больше для него значит. — Посмотрим, смогу ли я объяснить. — Я думала, ты терпеть не можешь естественные науки. — Мне не нравится физика, — поправляет Лука. — А к химии отношусь нормально, — он садится рядом с Маринетт, устраивая на колене гитару, но не играет. Маринетт знает для чего — чтобы почувствовать успокаивающий вес. — Смотри, в химии, да, есть атомы, и каждый атом окружен электронами… Погоди, вы же будете изучать это только в следующем году… — Я понимаю, — тихо возражает Маринетт, поджимая колени к груди. — Продолжай. Электроны. Атомы. — Ладно, в общем… — он поджимает губы; то ли потому, что увлечён мыслями, или старается правильно понять, или надеется, что она не подумает, будто бы он ничего в химии не понимает. Маринетт так не думает, но, так как уже его прервала, тихо кивает. — В общем, электроны вращаются на орбитах вокруг атома. Но на каждой орбите может быть только определенное число электронов, прежде чем они перейдут на другой уровень. А те, которые снаружи, они обеспечивают связь с другими атомами. Думаю, это так работает. — Ой-ёй, — все-таки не ошиблась, понимает. — Так… насчет нас… — Я… — Лука неловко чешет затылок и оглядывается по сторонам. — Не знаю, электрон ты или целый атом. Потому что, как я понял, в каждом электроне есть энергия или вроде того, и она никогда не исчезает, только переходит с одного уровня на другой. Но там ещё можно делиться и отдавать электроны, — он вздыхает и прижимает ладонь ко лбу. — Не знаю, к чему я это сказал. Мысль потерял. Прости. Знакомо. То, как Лука ищет слова, чтобы выразить то, что думает. — Ничего, — отвечает Маринетт. — Так что ты хотел этим сказать? Лука качает головой, надевая ремешок от гитары. Бормочет что-то вроде вот почему он разговаривает музыкой, а не словами, глубоко вздыхает и закрывает глаза. — Просто послушай, — говорит он, ждёт, пока её сердце не успокаивается, и начинает. Песне лет немногим больше, чем им самим, — невычурный вальс, увлекающий с первых нот. Лука, должно быть, играл эту мелодию тысячу раз, потому что играя не открывает глаз, пальцы будто сами по себе летают над ладами, а слова срываются с губ, прежде чем он успевает их спеть. Английский с лёгким французским акцентом. Маринетт не очень хорошо знает английский — это, скорее, удел Хлои, — но разбирает несколько слов. Когда все вот-вот разрушится, я просто хочу, чтобы ты знала, кто я такой. Первую часть, которую он повторил много раз, она понимает довольно скоро. К тому времени как переводит, что значит «и я не хочу, чтобы мир видел меня», Лука замолкает на «я просто хочу, чтобы ты знала, кто я такой», и открывает глаза — «я просто хочу, чтобы ты знала, кто я такой», — и выжидательно на неё смотрит. Я просто хочу, чтобы ты знала, кто я такой. Маринетт вдыхает. Затем выдыхает. — Какого она цвета? — спрашивает она мечтательным шепотом. — Зелёного и голубого. И немного серого. — Понятно. Даже не знаю, что сказать. — Я понял, — он оставляет гитару на коленях и чуть подрагивающей рукой касается её щеки. Рука у него теплее, чем обычно, на пальцах небольшие мозоли от струн, и Маринетт тянется за его прикосновением, прижимает руку ближе. — Я немного испугался. Того, что случилось в прошлый раз. Никогда не видел тебя такой… — он качает головой, потому что не хочет вспоминать. — Я лишь хочу, чтобы… чтобы у тебя был кто-то, кому можно было пойти в трудную минуту, — он замолкает, а когда Маринетт, на мгновение, открывает глаза, выглядит так, словно хочет поцеловать её везде, где можно. Но не делает этого, и может быть, так даже лучше. — Ты столько для каждого делаешь, Маринетт. Кто-то должен относиться к тебе так же. На этот раз её очередь смущаться. Неужели Джулека рассказала ему о том разговоре? — Значит, я должна переместить электроны на другой уровень? Или поделиться ими с другими людьми? Лука мягко, понимающе смеётся. — Наверное, и то, и другое. — Тогда… — слегка волнуясь, Маринетт убирает упавшие на его лицо пряди. — Что насчёт песни? Он отводит в сторону её руку. — Я думал, это очевидно. — Ты хочешь быть тем кем-то. — Ну, да. Надеюсь, что смогу им быть. Даже если я… — на мгновение в каюте воцаряется тишина; Лука устраивает инструмент поудобнее, со вздохом отводит взгляд в сторону. Кажется, он всегда знает больше, чем любой из них говорит. — Послушай, я знаю, что не о всём ты мне можешь рассказать… почему иногда надолго исчезаешь или отчего так устаёшь. И ничего страшного, если не можешь. Я всё равно тебе верю, — он проводит рукой по её щеке, спускается к плечу и убирает руку. — Но по крайней мере я хочу тебе кое-что рассказывать. Я не со многими подобным делюсь, потому что… это сложно, да и не нужно им знать всего. Но ты… другая. Маринетт чуть наклоняет голову, заглядывая ему в глаза. — Необыкновенная? Лука старается скрыть улыбку и крепче сжимает гриф гитары. — Я хочу, чтобы ты знала, кто я такой, Маринетт. Если ты того хочешь. И ещё хочу, чтобы ты не стеснялась рассказывать мне то, что можешь. Или то, что хочешь. Боже, теперь ей столько хочется ему рассказать. Даже не знает, с чего начать. В животе что-то переворачивается, и Маринетт придвигается ближе, пальцами цепляясь за дырки в его джинсах. — Хочешь знать? — спрашивает она, кусая губы. — Кто я. Хочешь знать? Его глаза блестят — можно увидеть на расстоянии многих километров. Она медленно снимает ремень, убирает гитару из его музыкальных рук и аккуратно кладет на пол. Затем нервно откидывается на спинку дивана, прижимает его голову к своей груди, ухо — к сердцу, пропускает пряди через дрожащие пальцы. На мгновение он напрягается, но потом обхватывает руками талию, а она прижимает его к себе ближе. Уязвима, боится, но не плачет. — Теперь знаешь? — спрашивает Маринетт, боясь говорить вслух. Лука, вздохнув, кивает и придвигается ближе, пробегаясь пальцами по её спине, как по грифу гитары. Будто бы играет на ней. — А ты? — грудь напрягается, пальцы останавливаются на капюшоне, и Маринетт целует его в макушку. — Кто ты? Он поднимает голову и целует в плечо через ткань блузки, потому что плечо ближе всего. — Я обычный парень, — шепчет он. — Мне страшно, с головой у меня не всё в порядке, и кажется, я тебя люблю.

________________________

Из динамика телефона раздается крик Альи, когда Маринетт ей рассказывает — во-первых, о том, что Лука много раз уверял, что не злится из-за Адриана, а во-вторых, что он любит? её? Он её любит, нет, ему кажется, что он ее любит, и сказал, ей не нужно ничего ему отвечать, если она не готова или не может ответить ему тем же. И не то чтобы Маринетт не может — ей очень хотелось сказать, очень. Но слов, когда Лука на неё так смотрел, не нашлось, их вообще тогда не находилось. — Ладно, но… Он тебя любит, — на другом конце слышится мелодраматичный вздох. — Дети растут так быстро. — Продолжай в таком духе и я не приглашу вас с Нино на его концерт. — Ладно-ладно, — Маринетт практически слышит её ухмылку. —  Чего только не сделаешь для будущего зятя. И Маринетт задумывается, думала ли в таком ключе Джулека. Задумывается больше, чем нужно, и не оставляет подобных мыслей, даже когда сбрасывает трубку. Остальная часть недели проходит легче, чем ожидалось — ни тревог, ни ранних уходов. Только сине-голубые песни и репетиции, на которых Лука не разрешает сидеть, непринужденная болтовня за обеденным столом и разговоры на лестницах. Однажды в коридоре Адриан даже садится рядом, на единственное «удачно» свободное место, и шепчет «я рад, что тебе лучше». Пока он помогает ей с физикой, а она ему — с математикой, Маринетт на клочке бумаги царапает небольшую записку и передвигает на его сторону парты: «Как думаешь, твой отец отпустит тебя с нами в пятницу вечером?» Адриан чуть наклоняет голову, чтобы прочитать записку, и долго вглядывается в текст. Щурится и медленно переводит на Маринетт взгляд. Сложно сказать, о чём он думает, но потускневший взгляд выдает сожаление, и Адриан пишет ответ. Посмотрим, смогу ли я что-нибудь сделать. Затем он пальцем придвигает записку обратно и добавляет: Можно я кое-кого приглашу? На этот раз шокировано замирает Маринетт. Долго гадать не приходится. Она смягчается, кивнув, улыбается в ответ, и они легко возвращаются к работе. Всё идет так, как нужно. В конце урока Адриан похлопывает её по плечу, протягивает листок бумаги, текст на котором Маринетт читает под трель школьного звонка. Спасибо, что позволила разделить с тобой груз на сердце. Щёки у Маринетт чуть краснеют, она улыбается, кивает и убирает листок в портфель. Пусть она не привязана к нему так, как раньше, но записку сохранит. Адриан легко похлопывает её по спине и помогает подняться, чтобы вместе пойти до следующего кабинета. Даже если потом Лила ой-как-сладко просит «украсть её на пару минуточек», только «спросить о внеклассных делах», а потом, стоит им остаться наедине, шепчет с потемневшими от злости глазами: — Понятия не имею, кого ты из себя строишь, но ты долгое время ходишь по тонкому льду. Смотри у меня. Иначе сама знаешь — сильно пожалеешь. Отчего Маринетт на пару секунд застывает — думала, они с этим покончили. Видимо, не совсем. Она спокойно, но нацеленно высвобождается от крепкой хватки Лилы и говорит: — Единственное, чего мне жаль, так это то, что тебя в детстве недолюбили, — золотая середина, потому как сейчас времени, чтобы остро парировать глупые угрозы, нет. Вечер пятницы наступает быстро, и большой толпой — Алья, Нино и остальная часть Банды Котиков — они собираются у Маринетт в комнате. Нино включает какую-то музыку, Джулека предлагает накрасить ногти каждому, кто того хочет, и всем по очереди делают макияж. Даже Айвон и Нино садятся в кресло, а поднимаются с голубыми, фиолетовыми и красными полосами вокруг глаз и на щеках. Это не большой концерт или грандиозный фестиваль — это просто Лука, и они хотят его поддержать. — Будет очень здорово, — взволнованно шепчет Маринетт, сидя в кресле и поправляя складки на платье. Джулека кивает и бросает взгляд на небольшой сверток, лежащий на столе. Затем улыбается и сжимает её руки, перед тем как начать красить ногти перламутрово-голубым. Маринетт ведёт их за собой в кафе — она была там один раз, но дорогу помнит хорошо, как свои пять пальцев. К семи часам они занимают места за двумя ближними столиками к сцене, незадолго до того как включаются прожектора и слышится звон дверного колокольчика. Она единственная, кто оборачивается, и от вида Адриана с Кагами внутри что-то замирает. Он ведёт её к пустому столику рядом, осторожно положив руку девушке на спину, а Маринетт, чувствуя себя немного грустно, разворачивается к сцене и теряется в громких аплодисментах, которые раздаются, стоит Луке выйти на сцену и сесть на стул. — Как настроение? — спрашивает он с обычной улыбкой, покачивая ногой, и грусть тут же исчезает. Глубоко вздохнув, он успокаивается; несколько мгновений — и готов общаться со зрителями. Лука обводит глазами всех сидящих в кафе и, остановив взгляд на Маринетт, улыбается шире. — Хорошо, — он надевает ремень от гитары. — Теперь можем начинать. Сидящая рядом Алья хихикает и шутливо тыкает её под ребра, а Роуз подавляет восторженный визг. Маринетт шикает на них обеих и достает телефон, чтобы сделать несколько фото и записать первую песню, когда через столик замечает Адриана. В тусклом свете экрана видит, как он ёрзает на стуле, а затем Кагами поворачивается и спокойно кладёт руку поверх его руки. Маринетт тут же отводит взгляд. Начинается сине-зелёная музыка, разливаясь глубоким звуком электрогитары. И сердце трепещет. И губы сами шепчут слова. Я просто хочу, чтобы ты знала, кто я такой.

________________________

После Лука играет ещё несколько песен, больше, чем Маринетт ожидала. Незнакомого исполнителя и второго любимого — две песни. Даже перепевает что-то из репертуара Джаггеда Стоуна и ту знаменитую песню из Кармен, название которой не получается вспомнить, пока Нино не шепчет «Это Хабанера, чувак», а Алья поправлет его произношение. После каждой песни раздаются аплодисменты, и, когда Лука откладывает в сторону электрогитару, становятся даже громче, но он вытягивает вперед руку и говорит: — Подождите, подождите, я ещё не закончил. В этом весь Лука. Всегда полон сюрпризов. Из-за кулис чья-то рука протягивает ему чехол, края которого изгонуты, как песочные часы. Кожаный. Старый. По бокам несколько наклеек. Маринетт его сразу узнаёт. Пока Лука открывает чехол, в зале повисает тишина, но Алья подбадривающе выкрикивает, и её возглас подхватывают остальные. Потом он, снова усевшись на стул с классической гитарой на коленях, улыбается и чуть показывает язык, отчего гвоздик блестит в свете софитов. — Небольшие изменения для последней, — говорит он. — Я чувствую что-то такое. Он глубоко вздыхает и начинает играть оранжевый. И Маринетт, резко выпрямившись, забывает, как дышать. Лука много раз об этом говорил. Что мелодия её сердца его успокаивает. Что в последнее время чаще играл на классической гитаре. Просто до сегодняшнего дня она эту мелодию не слышала. Не так публично. Перед глазами проносятся картины: возвращают в его каюту, когда он похлопал по пустому месту рядом с собой и извинился за то, что над ней посмеялся; напоминают, сколько раз Маринетт видела, как он тихо напевал или играл эту мелодию в кабинете искусств и каждый раз по-новому; переносят в выдуманное место — поляну или берег моря, где в волосах играет ветер, где Лука, закрыв глаза, играет, чувствуя каждый звук, и любит её. И ни у кого не трясутся руки, не дергаются раздраженно ноги — а это единственное, что нужно знать. Маринетт едва замечает, что на глазах слёзы, а когда, наконец, замечает, то зрение плывет, нос горит и… — Ох, девочка, — шепчет Алья и ладошкой обмахивает ей лицо, чтобы макияж не побежал. Когда затихает отзвук последней ноты, Лука ближе придвигается к микрофону, почти целует, благодарит слушателей и желает хорошего вечера. Все встают со своих мест, до боли хлопают в ладоши, а Маринетт такая маленькая, что едва видит, как он спрыгивает со сцены и собирает вещи. Его окружает толпа людей, благодарит за выступление и, чуть ли не падая в обморок от счастья, спрашивает, когда он будет играть в следующий раз. Тем временем Адриан ловит её взгляд, подходя к остальным вместе с Кагами. — Ты всё-таки пришел, — говорит Маринетт, наполовину смущенная, наполовину удивлённая. — Как тебе? Адриан широко улыбается. — Потрясающе, — отвечает он, а из колонок кафе снова льется легкий джаз. — Он невероятный. А ты, Кагами, что думаешь? — Немного не в моем вкусе, — пожав плечами, отвечает Кагами, стоя к Адриану ужасно близко. Наверное, из-за толпы, — Но отдаю должное. Спасибо, что пригласил. — Почему бы и нет? Адриан, сам, раньше никогда ведь её не приглашал, верно? Подобные встречи чаще всего были немыслимой случайностью. Счастливым совпадением, случавшимся очень редко. Стараясь отвлечься от подобных мыслей, Маринетт замечает взгляд Луки. Его лицо тут же озаряется радостью, он подзывает к себе рукой и кивает в сторону двери. Маринетт сомневается, оглядываясь по сторонам и не желая тревожить занятых разговором друг с другом людей. Каждый, кто замечает её взгляд, понимающе улыбается и возвращается к разговору. — Давай, — говорит Адриан и мягко подталкивает её вперед. — Он тебя ждет. Маринетт, немного заикаясь, прощается со слабой улыбкой и идет вперёд; Адриан исчезает где-то в толпе, а Луку становится видно чётче. Снаружи, шепчет он. Он наконец выходит на улицу, сжимая чехлы двух гитар, и переводит дыхание. Волосы у него прилипли ко лбу — то ли от яркого света, то ли от волнения, — а нижняя губа чуть припухла, но в остальном с ним всё в порядке. — Там было… много людей, — говорит Лука. Затем смотрит на неё, и его взгляд теплеет. — Мило выглядишь. — Спасибо, — запинается Маринетт. Обычно в разговорах с ним такого не случается, в отличие от разговоров с другими людьми, где вся уверенность будто бы сокращается, как противоположные числа в уравнениях. — Всё хорошо? — Да, да, всё хорошо. Просто нужно было немного воздуха и… побыть одному, там, где нет людей. — А как же я? — Ты не «люди», — шепчет он. Маринетт краснеет и закусывает губу. — Хотела тебя поздравить. — С чем?.. Она забирает из его рук чехол классической гитары и достает из сумки небольшой сверток, тот самый, который лежал на столе. Протягивает Луке вместе с завернутой в целлофан розой — белой, окрашенной в голубой на концах лепестков. — Это тебе. С первым серьёзным выступлением. — Всего лишь спел в кафе, — бормочет он. — Ничего особенного, — но он всё равно тронут и, развернув сверток, видит ряд черничных макарон, которые Маринетт сделала за день до этого и на этот раз решила дать лично, чтобы ничего не напутать. — Особенное, ещё как, — настаивает она. — Для тебя это многое значит, — она крепче сжимает ручку чехла, безуспешно старается сдуть лезущую в глаза чёлку и стучит каблуком по асфальту. — Это твоя фишка. Так ты разговариваешь с миром, когда обычных слов не находится. Или когда тебе страшно их произносить. Он поднимает взгляд от коробки — распахнув глаза, чуть приоткрыв рот, — и слышно, как от его прикосновений скрипит целлофан. — Ты меня знаешь, — выдыхает он. — Этого ведь ты и хотел. И я надеюсь, так и есть. И… Лука спокойно на неё смотрит. — И? — И мне кажется, я тоже тебя люблю, — отвечает Маринетт, стоя на внутренней стороне стоп, чувствует музыку и острое желание заплакать. Если на этот раз макияж потечет, ей будет всё равно. Она шмыгает — не сможет дотянутся до него, даже если встанет на носочки, так что отвечает давно знакомым движением: целует подушечки пальцев, неуклюже прижимает их к его губам и, словно извиняясь, возвращается на место. Лука замирает, неверяще трогает губы. В свете уличных фонарей его глаза-океаны кажутся еще глубже. Он бы закружил Маринетт, как в каком-нибудь кино, и покрыл лицо поцелуями, если бы не были заняты руки. Вместо этого он прижимается своим лбом к её и вместе с ней облегченно вздыхает, ждёт, пока глаза у них не закрываются, а плечи не опускаются. — Давай я куплю тебе какао и провожу до дома? Маринетт смеётся, а под кожей что-то горит, чуть ли не взрывается, кричит, заставляя немного податься вперёд — теперь уже ждать не стоит. — Хорошо, — шепчет она. — Но только с одним условием. — Каким, милая? Она крепче зажмуривается, сжимает и разжимает свободную руку, стараясь подавить рвущееся наружу желание. — Ты сыграешь мне снова. Оранжевый. Так же, как сыграл тут. Хочу слушать целый вечер. Не нужно открывать глаза, чтобы понять: Лука улыбается. — Договорились.