"I hate" from Hathaway

Стратфорд обуяла необычная для Туманного Альбиона знойная погода. Куда не пойдешь, то и дело слышалось от каждого недовольное ворчание, как будто от этого яркое солнце милостиво скроется за тучами и даст всем вздохнуть спокойно в своих кружевных воротниках по последней моде. Однако как только опустился вечер, и жара растеряла свою силу, каждый кабак наполнился десятками посетителей, желающих выпить прохладного эля, обсудить прошедший день, свои житейские радости и горести. Одно из таких заведений принадлежало Энн Хэтэуэй, дочери богатого землевладельца, которая, конечно, понимала, что такое место невозможно миновать, как невозможно зайти в него и не пропустить кружку-другую. В это предвечернее время среди шумной, разноголосой толпы, пьющей без перебоя и гудящей на разные темы, выделялся один юноша. Он был ужасно пьян, как и все, но, по всей видимости, излишне романтичная натура не позволяла ему буянить и браниться. Зато позволяла еле шевелящимся языком поэтически восхвалять какую-то «прелестную даму», не скупясь на эпитеты. На самом же деле «прекрасной дамой» была и не дама вовсе, а молодой златовласый паренёк, который даже не знал, как отреагировать на такие милости. Это не могло не вызвать усмешку. Юноша был никем иным, как членом семьи Шекспиров, что жила по соседству с Хэтэуэй. Его звали Уильям, и именно он давно привлекал внимание Энн, несмотря на разницу в возрасте, странную для общества, что раньше была особенно заметна. Теперь же он достаточно вырос и возмужал, семнадцатый год от роду. — Уильям, какая встреча! Не окажете любезность со мною прогуляться? В доме Хэтэуэй продолжалась веселая попойка, инициировал которую брат Энн, но та, будучи и сама слегка выпившей и разгоряченной, преследовала одну цель: соблазнить Уильяма в этой беспросветной алкогольной дымке. Заперев на замок дверь в собственную спальню, Энн осторожно повлекла его к кровати, еле держащегося на ногах и почти не соображающего, что сейчас произойдет. Пышные каштановые волосы до подбородка разметались по постели, он попытался было приподняться, но не смог: алкоголь полностью расслабил конечности и сознание. Сквозь пелену в глазах он видел женскую фигуру, которая снимала с себя легкий марлот — распашное верхнее платье. — Энн, милейшая, прошу мне объяснить, — он запнулся, щеки горели красным то ли от количества выпитого, то ли от смущения; скорее всего, это был эль. — Что вы делаете сейчас… Одежды Энн уже были брошены на резной стул, и в одно мгновение она села на бедра Уильяма, отчего тот все же оторвал голову от подушки, опершись на локти. — Уильям, не надо лишних слов, — она горячо шептала, быстро расстегивая пуговицу за пуговицей на его расшитом золотистыми нитками камзоле. Он, лежа под чужим телом, ощущал нарастающее возбуждение и вряд ли мог что-то сделать с собой, чтобы не поддаться этому напору и ласкам. Энн скользнула рукой по животу, вызывая легкие мурашки, по груди, а затем подцепила двумя пальцами его подбородок. Требовательно и настойчиво она целовала Уильяма, сминая его губы. Тот, совершенно несведущий в делах любовных, лишь неумело отвечал ей, прижимая к себе за плечи, пока горячий и ловкий язык не заткнул ему рот окончательно. Энн чувствовала дурманный вкус крепкого эля с какими-то травами и гвоздикой, наслаждаясь им и своим главенством. Едва Уильям смог вздохнуть, потянулся к еще надетым сборчатым штанам, которые явно создавали препятствие для обоих, попытался расстегнуть их, но руки отчаянно не слушались, а в глазах все также плыло. Энн мягко взяла его за запястье и отстранила; ее пальцы в мгновение ока справились с застежкой и стащили штаны на тот самый стул. Алкоголь слабо бил ей в голову для того, чтобы она также распласталась на постели, но достаточно для того, чтобы возжелать интимной близости с молодым юношей, живущим по соседству. На утро Уильям помнил даже меньше, чем ничего: ни то, как оказался в доме Хэтэуэй, ни то, почему он в этой постели. Спящая рядом Энн навела на мысли о том, что между ними что-то произошло. Да, так и есть. На стуле небрежно лежали ее одежды, а сама она рядом и полностью обнаженная, только в волосах все еще переливались жемчужные украшения. А голова его с самого пробуждения кружилась каруселью, оказывается, «merry-go-down»* — не просто название. Надо отметить, ему было не столь плохо, как после корнуэльского эля, который очень не зря ругал Боорд в насмешливом стишке*. Уильям, мысленно поклявшись себе меньше выпивать, принялся спешно одеваться: нельзя, чтобы его заметили в чужом доме в столь неприглядном виде — уже заработал дурную славу, попавшись на охоте за дичью в парке сэра Томаса Льюси. Уильям был арестован и предан судебным разбирательствам, но вскоре отомстил Томасу пасквилем в стихах, который прибил на воротах его парка. Камзол оказался снова на плечах его владельца, и тот почувствовал себя увереннее, несмотря на то, что свой первый любовный опыт он так и не смог вспомнить; в памяти остались лишь некоторые мутные картинки. «Уладить позже всё смогу!» — подумав так, Уильям как можно тише открыл ставни из качественно отделанного дерева и со всей осторожностью вышел из дома через окно.