За мир (и нас)

Однажды журнал «Наука и жизнь» выпустил чрезвычайно пытливое кулинарно-филологическое расследование, которое проливало свет на происхождение и сущность таких эпохальных явлений, как пончик и пышка. В частности, там утверждалось, что в начале была пышка. Что слово это славянское и очень древнее, что оно имеется в росписях царских блюд времен Алексея Михайловича, но наверняка пышки едал и Иван Грозный, а может быть, и сам Рюрик. Если бы это расследование попало в руки к Арбатову и Петру, ангел и демон переглянулись бы и с понимающими улыбками отвернулись друг от друга. Как люди, которые что-то знают. Дело в том, что эти двое имели к появлению пышки самое непосредственное отношение… Заканчивался XIV век, а с ним подходило к концу и существование царственной Византии. Конечно, дни этой державы еще не были сочтены — лишь на подходе были турки-османы, которые должны были окончательно разгромить Ромейскую империю, не говоря уже о том, что не дописаны были пока в далекой Московии наиболее удачные размышления о Третьем Риме… И все же последний вздох некогда могучего гиганта был близок. И Небеса, и Ад уже праздновали скорую победу, взаимно полагая, что это лишит врага удачного плацдарма, и посылали благодарственные письма своим агентам на Земле. — Видишь, — помахивая свитком, протянул демон, — а ты боялся, что от нашего соглашения будет беда. Смотри, как все довольны! — Да, ты прав… — рассеянно согласился изнывающий от жары Петр, и вдруг обратил внимание на подпись: — «Михаилосу Офэосу»? — Мне пришлось взять какое-нибудь греческое имя, чтобы не вызывать вопросов у местных, — небрежно пояснил демон. — И ты выбрал это? — скептически переспросил ангел. — У меня еще был вариант Антоний… Но эй, я демон! Мне полагается глумиться над Небесами и все такое прочее! Ничего вашему Михаилу не будет, немного покривит рожу и все. — Вообще-то, я имел в виду второе слово, — смущенно заметил Петр. Он хотел бы сказать: «Первое мне нравится», но подумал, что демон расстроится. Тот использовал старое ангельское имя только в самых крайних случаях, а когда он, Петр, спрашивал, как к нему следует обращаться, всякий раз называл новое прозвание. Кажется, он все еще искал имя, с которым ему будет хорошо. Услышав, что дело не в Михаиле, а в Змее, демон потерял к спору всякий интерес и вернулся к прежней теме: — Меня отметили за то, что я развязал интриги при дворе императора. — А меня — за то, что их остановил, — сообщил ангел. — О, в самом деле? — губы демона растянулись в змеиной улыбке. — Мое тело отвратительно переносит местную жару, — покраснел Петр. — Я все интриги пролежал с солнечным ударом. — Тогда мы с тобой в равном положении, — заметил пока-что-господин-Офэос. — Я сомлел в термах и проспал все интриги, свернувшись кольцом на горячем полу. Там такая уютная ниша под бортиком… — Так, выходит, люди сами устроили смуту и сами ее прекратили? — уточнил ангел. — Как обычно, — пожал плечами демон. — Они это любят. Внезапные геройства, запланированные убийства правителей, случайные крахи империй… Петр тяжело вздохнул: — Не люблю крахи империй. Все эти ужасные последствия… — Ты придаешь этому слишком большое значение, — беспечно махнул рукой демон. — Мой тебе совет, отвлекись. Организуй парочку благословений, изобрети новое блюдо… Люди сами разберутся, да так, что нам с тобой и не снилось. — Ты так думаешь? — заколебался ангел. — Конечно! Смотри, я на днях придумал новую игру. — Змей высунул язык и коснулся им кончика носа. — Слабо? Петр машинально попытался повторить и потерпел сокрушительное фиаско. Демон негромко рассмеялся. — Ах, ну конечно, — пробормотал ангел. — Никто на Земле кроме тебя этого не сумеет, в этом и потеха… — Лучшая с того раза, когда я внушил солнечному Средиземноморью, что бледная кожа без загара — признак благородства, — довольно сощурился Змей. Петр украдкой вздохнул. У него не выходило отвлечься от печальной судьбы Византии с той же легкостью, с какой это делал его игривый недруг. С этой страной в его сердце было связано много прекрасного. Замечательные книги; на днях он как раз раздобыл редкие записи гомилий Иоанна Златоуста. Красивая живопись; на греческие изображения ангелов можно было смотреть без неловкого желания сказать, что их лица похожи на сушеный инжир. Наконец, зайчатина и сладости с медом и молоком… Демон, покосившись на притихшего ангела, изогнул бровь. Красивое лицо Петра было настолько задумчивым и отстраненным, что он немедленно захотел пошипеть ему на ухо, чтобы ангел встрепенулся, раскрыв крылья от неожиданности, и густо покраснел из-за собственной оплошности. Но воплотить задуманное не удалось: Петр, что-то возбуждено зашептав себе под нос, окутался голубоватым сиянием и переместился. — Пф! — отреагировал Змей. — Не очень-то и хотелось. До падения Византии оставалось лет пятьдесят, плюс-минус три года на оформление соответствующих протоколов и сведение отчетности. Стоило напоследок насладиться всем хорошим, что было в этой стране, и выбрать, куда отправиться дальше. — Мне нужен сундук шелковой ткани, про запас… — поигрывая адским свитком, задумчиво проговорил демон. — Нет, два; хорошая парча, расшитая золотом, нынче на вес перца. А все остальное, пожалуй, найдется в таверне у Варды. Прикинув, где он находится, пока-что-господин-Офэос приуныл: до Варды было слишком далеко, чтобы идти пешком. Перемещаться в пространстве демонским способом он не очень-то любил — от этого портилась прическа и пылилась одежда — но ездить на уставном жеребце, черном, как сам мрак, было еще хуже. Его тончайшее обоняние не выносило конского запаха, не говоря уже о том, что езда верхом на адском коне не предусматривала ничего, кроме адского галопа без седла, а от этого ужасно болело все, что ниже пояса. Досадливо поморщившись, демон задержал дыхание и опустил ресницы. Мраморная скамья и каменные плиты под его ногами с громким хрустом проломились, и разверзшаяся бездна жадно поглотила его в свои недра. Мгновение, и в увитом виноградными лозами укромном портике не осталось и следа пребывания двух сверхъестественных существ. До-сих-пор-пока-господин-Офэос два дня пировал у Варды, распространяя вокруг себя ауру пока еще не изобретенных человечеством гедонизма и декаданса, Петр где-то пропадал. Демон уже успел заскучать и даже заподозрить, что ангел придумал какой-то способ сохранить Византию и бросился ее спасать, как вдруг тот вывалился из портала прямо перед ним. — Михаи… То есть, Офэос! — возбужденно воскликнул он. — Ммм?.. — отняв от губ кубок, отозвался демон. — Смотри, что я придумал! — Петр выставил перед ним блюдо с пышными румяными кольцами. — Я изжарил эту сласть на оливковом масле и сдобрил любовью ко всему сущему. Демон пригубил вино и усмехнулся: — Ангел, ты слишком буквально воспринял мой совет. — Но вышло вкусно, — возразил Петр. — Попробуй! — Только если выпьешь со мной, — золотисто сверкнул глазами Змей. Правильным было бы ответить: «Не думаю, что это хорошая идея». Но Петра остановило то, что лучшего вина, чем у Варды, было не найти во всем мире. Во всяком случае, последние лет пятнадцать — с тех пор как некоему господину Офэосу полюбилось гулять по его винограднику. Под его немигающим взором лозы росли так, будто стремились перебраться с земли в райские кущи и больше с ним никогда не сталкиваться. — Хорошо, — сказал Петр, присаживаясь рядом с демоном. — Но ты первый. Змей подцепил двумя пальцами одно из колец и скептически осмотрел его со всех сторон: — Надеюсь, от этой твоей любви к сущему не бывает несварения. — О, дорогой, ты напрасно переживаешь, — вежливо заметил Петр. — Твой яд ее с лихвой компенсирует. Демон посмотрел на него, приподняв брови, и ухмыльнулся: — А с тобой становится интересно, ангел. — Я просто стараюсь выполнять свою работу, — скромно возразил Петр. — Я же представляю силы небесные, мне полагается давать тебе достойный отпор… Приятного аппетита! — С-спашиба, — откликнулся Змей, дегустируя во всех смыслах новоиспеченное угощение. — Ну как? — полюбопытствовал ангел. — Весьма недурно, — признал демон. — Но любовь ко всему сущему тут явно лишняя. — Ты неисправим. — Как все демоны. Дай еще. Ко времени падения Константинополя ангел и демон, не сговариваясь (а лишь условившись друг с другом), перебрались в Москву, где новая выпечка получила название «пышка». Там же, в Москве, Змей, поселившийся к западу от Кремля, обрел прозвище Арбатовский, которое позже превратил в фамилию Арбатов. За изобретение пышек, похожих на жареные ангельские нимбы, отметили их обоих. Петра — за популяризацию небесной символики среди смертных, а Арбатова — за поднятие боевого духа в демонских рядах (ведь ничто так не воодушевляет, как поедание нимбов противника, пусть и умозрительное). Полученную премию эти двое дружно пропили в ближайшем кабаке.