Я подарю тебе заботу

Всё это было слишком. Запредельно много: больше, чем звёзд в галактике, и тянется дольше млечного пути. Его по этой бугристой дороге тащит коленками за повозку дебильных решений. Тодороки не просто не привык к такому - он и не знал, что так бывает. И что делать, тоже не имел и малейшего понятия. Поэтому, когда проснулся с забытой бодростью на одиноком футоне, он выдохнул с облегчением. Ему было ясно точно то, что с утра пораньше поднимать эту тему будет очередной ошибкой, а настроение испортится на весь последующий день; если не на неделю, а то и больше. По всему происходящему стало ясно, что Бакуго также не пыщет желанием обсуждать их внезапный порыв ностальгии по совместному сну: во-первых, это было странно, а во-вторых, подозрительно приятно. И куда уж им - гениям коммуникаций - откровенно разговаривать? Они оба исчерпали свой лимит честности. Только теперь всё было иначе. Не было стыдливо опущенных глаз и в принципе попыток избежать зрительного контакта; не было невидимых границ в шесть метров, да и огрызались на гетерохрома не сверх нормы. Даже не меньше! Как было до апогея, так и осталось - за исключением крохотной детали. Взгляд. Если рубиновые глаза мимоходом сталкивались с его расширенными зрачками, то Кацуки смотрел чарующе долго. Кацуки смотрел спокойно, привычно хмуро, но без знакомого дерзкого выпада, без вызова: он смотрел томительно, болтая без слов и единого шевеления губами. Бакуго смотрел пронзительно и сразу в самую суть, но не бил туда - смотрел со всей внимательностью, передавая такими же едва заметно широкими зрачками своё желание делать именно так. Гляделки без слов стали неотъемлемой частью их рутины. На кухне, когда там никого не остаётся, кроме Шото: блондин по расписанию подходит к холодильнику и, доставая на ощупь нужную вещь, неотрывно смотрит в такие же упёрто пристальные глаза. Стоит цветной макушке встать у доски, он оборачивается и немигающе разглядывает такой же изучающе хмурый вид одноклассника. На курсах временной лицензии было вообще невозможно, ведь дорога туда и обратно у них была практически один на один. Их тандем не прекращал распри, но во время конфликта - а любой диалог с Кацуки конфликт - когда гетерохром уже сам хмурился и давился жгучим желанием осечь его путеводную звезду, они, как по команде Айзавы, умолкали. Резко и синхронно затыкались и с громким дыханием смотрели друг на друга со всеми эмоциями сразу. Это слишком много. При одной из множества таких стычек в машине Всемогущего, пока он вёз их с курсов, они начали с обсуждения стратегии боя Касатки. Слово за слово и вот они обсуждают методы его обучения, параллельно обсуждая - цитата Бакуго - дебилов из шарашкиной конторы. Не то чтобы Тодороки проникся духом Шикецу или всегда в восторге от активного Инасы, но придурками он их не считал. А его одноклассник всех считал такими. Спор возник из наэлектризованного воздуха и привычно кончился поджатыми губами, опущенными бровями, напряжением в мышцах и ходящим вверх-вниз кадыком. Лёгкие лопались от переизбытка кислорода, ведь так громко и глубоко Тодороки дышит только рядом с блондином. От этого кружится голова, до тошноты. - Меня сейчас вырвет. - один раз он признался в этом и до конца поездки смотрел уже в изумлённое и стушевавшееся лицо. Тодороки не знает, что сказал не так. И, если не брать в расчёт их переглядывания, то в остальном всё не сдвинулось с мёртвой точки. Они даже не ложились спать больше вместе, потому что второй раз признаться друг другу в необходимости этого, казалось уже чересчур. Их хватило ненадолго. Оба не только упёртые и невыносимые, но и терпением ангельским не обладают. После инцидента с разумным Ному и Старателем, Кацуки без стука и речи вошёл в комнату следом. Как тень застал отход Тодороки ко сну и тихо проскользил за ним, оказывая немую поддержку в стенах японской комнаты. Его, кстати, об этом никто не просил. Он молча улёгся на чужой футон и вожидающе смотрел на застывшего Шото. Без жалости и сочувствия, без мольбы или приказа - вновь просто смотрел так, что органы трясло от этого, как кости в стакане. И не понятно, какое число им выпадет. Вот бы выпало ноль, ведь им нужно заземлиться. Хотелось фыркнуть, что не надо носиться с ним, как с ребёнком, и что пару кошмаров он уж как-нибудь переживёт, но язык был вне зоны подчинения. Тодороки также молча лёг рядом, по обычаю зарываясь в блондина с головой - с остатками туманного сознания. Нет же ничего плохого в этом? Тело лучше справлялось с выражением эмоций, раз они сцепились, как магниты разной полярности, переживая всё тихо и рядом. Критически близко. Можно было бы спросить сейчас. Можно было бы развернуть Бакуго у двери. Много чего можно было бы сделать, но Тодороки не хотел. Он не понимает себя, но не обманывает - очень старается. И он знает, что ему это нужно: покой и размеренный сердечный ритм над ухом. Атлант его душевного равновесия с горячей кожей, катающимися мышцами под ней. Он живой и на удивление тихий - этого более, чем достаточно. Какая сила движет Кацуки - неважно, если эта сила не даёт рассыпаться. Хотя, что-то всё же надломилось. Сила воли и здравый смысл. Так отныне шли недели. Почти каждый день они ложились вместе спать: ничего не обсуждая, не разговаривая, но чувствуя как каждый из них нуждается в этом. Негласный договор, который не выходил с молчанием за пределы комнаты Тодороки. Бакуго всегда приходил около восьми вечера и тут же требовал ложиться спать - просто громко шлёпался на футон и источал недовольство всем своим дёрганным видом. А Шото подстроился и теперь делал часть заданий утром, пока тот идёт на пробежку. Как на поле боя - полная синхронизации и взаимопонимания. Так легче, проще - так знакомо и доступно. Они всегда ложились в одну и ту же позу для сна, лишь периодически смещаясь удобнее; но всё чаще Бакуго ложился так, чтобы утыкаться в шею Тодороки - чтобы от бергамота его мутило, чтобы правая сторона приятно охлождала под одеялом. Это всё из-за разницы в росте. В один вечер Бакуго, как обычно, пришёл в то же время, удивлённо уставившись на всё ещё работающего Шото у ноутбука. А как же их негласные договорённости и распорядок дня? - Прости, я ещё не закончил одно задание, не могу оставить его на утро. - не отрываясь от экрана, поспешно объяснился половинчатый. Нарушил уже второй пункт их обоюдного мира. Кацуки подошёл прямо к столу, разглядывая задание по биологии, которое он сам только закончил. Оно действительно муторное, поэтому он просто кивнул, оставаясь нависать над Шото. - Мне казалось, ты не фанат техники. - хмыкнул блондин. - Не люблю ноутбуки, да и компьютеры в целом. Я привык жить без него, но тут пришлось. А говорить, оказывается, не сложно. Как будто они всегда это делали. Тодороки что-то быстро дописывал, чувствуя чужой пристальный взгляд и присутствие позади. На мгновение поднял голову вверх, встретившись с яркими прожигающими радужками прямо над собой. Смотрит. Он бегал с одного глаза на другой, а их обладатель делал то же самое в ответ. Они словно впервые встретились после долгой разлуки и не могли понять, а точно ли тот человек перед ними. Тодороки шумно вдохнул, хотел спросить, в чём дело. Но не смог нарушить ещё одно правило: не говорить о том, что происходит. Говорят же, горе от ума. Чтобы быть счастливым - не надо думать. Поэтому они не думают, не произносят, не пытаются разобрать их образовавшуюся связь и обычаи по цепочке звеньев. Бакуго чуть дёрнулся вперёд и тут же застыл, перестал щуриться - его словно толкнуло своё же подсознание, но тело оказалось сильнее. Тревога посветила красным, но тут же отключилась. Блондин вновь склонился, уже полностью сгибаясь над зайсу Тодороки. Кацуки всегда был решительнее: он мог надавать пинков каждой частичке своего разума, заглушить мысли внутренним ядерным взрывом. Поэтому сложился практически пополам - снёс всё взрывной волной. Теплые и гладкие губы. Невесомое и очень короткое прикосновение. Взгляд глаза в глаза. Они были оба парализованы этим выпадом, не смея разорвать тишину и зрительный контакт. Меньше, чем поцелуй, но больше, чем дружба. Бакуго выпрямился, не торопясь, и уселся позади спинки стула, закидывая острый подбородок на сильное плечо. Прикрывает глаза, уходя от ответа, словно спит. Словно всё это в порядке вещей. Тодороки какое-то время боялся даже дышать. Потом возобновил работу молча, дрожащей рукой. Стало ещё больше - его сейчас стошнит от эмоционального переизбытка. Спустя несколько потуг сосредоточиться под сжигающим карамельным ароматом лёгкие, он оставил затею и погасил экран. Через отражение в ноутбуке на него смотрела пара красных глаз. Он сам не ведая, что творит, аккуратно потянулся левой рукой к светлым волосам - с левой стороны теплее. Дрожащими пальцами обхватил пару жёстких прядей, шумно сглатывая от душащего напряжения. У парня раньше не возникало мыслей такого рода - не мечтал он копошиться в чужих волосах. Никогда не думал о чём-то больше, чем ночные объятия или приятная беседа. Они же друзья, вновь ровесники. Бакуго, как все остальные. Только резинка спутана лишь вокруг них двоих и душит, если кто-то желает отстраниться. Нет названия тому, что он сейчас чувствует - смесь страха, тревоги и полного забвения. Мания и окончательное натяжение их связи. Ощущение, что красная нить просто лопнет. Кацуки громко фыркнул в чужую шею и, стряхнув с себя руку, ушёл к футону. Он лёг туда и спустя минуту тишины подал голос. - Либо ты тащишь свою ленивую задницу сюда, либо я ухожу. Тодороки чувствует себя акробатом, который балансирует над пропастью, ложась на футон. В этот раз они лежали лицом к лицу - впервые так. Оба смотрят друг на друга в исступлении - напряжённо, молча, тяжело дыша. Это было чертовски странно; хотелось сбросить с себя весь этот морок иллюзий и лечь, как раньше, но они не могли. Они словно впервые видели друг-друга настолько близко, чтобы касаться кончиками носов. У Бакуго, оказывается, очень аккуратный нос и более вздёрнутый, чем у него самого. Ресницы к уголкам век настолько густые, что рисуют острые стрелки, подчёркивая и без того выразительные глаза. О черты его лица можно порезаться, а Тодороки и вовсе вены вскрывает. - Кацуки. - еле слышно, но уверенно он обращается к парню. - Нет, ничего мне не говори. - требует, а зрачки расширяются до масштабов вселенной. И Шото видит там метеоры, которые обязательно должны в него попасть. Они уже нарушили всё: законы дружбы и их собственные - так чего им терять? Бакуго похоронил свою гордость вместе с ребёнком, а Тодороки выгнал свою, чтобы в комнате было место для их многословного молчания. - Кацуки.. - голос сухой. - Можно? Бакуго вместо ответа прикрыл глаза, не дрогнув ни одним лицевым нервом. Закрыл, словно бессовестно уснул. Но так доверчиво лицо молодого человека находилось в паре сантиметров от его собственного. Между ними только общий воздух, который и кажется барьером. Тодороки несмело шевелится, подаваясь вперёд. На секунду он застывает в паре миллиметров от горячего дыхания и ворует его своим ртом, ведь ему предстоит опуститься на самое дно без акваланга. Веки дрожат, пока сухие и контрастирующие губы мягко прислоняются к его. Опять краткое прикосновение, которое вряд ли поцелуем-то можно назвать. Но Бакуго судорожно выдыхает в чуть приоткрытый рот и испуганно смотрит в такие же открытые глаза с длинными ресницами. - Это мой первый поцелуй. Он не знает, зачем он это сказал. Не знает, зачем сокрушённо закрыл глаза, словно это конец, распад частиц. Но Кацуки лишь шумно задышал носом, сжал челюсть так, что Шото чётко слышал скрежет зубов. Шершавые ладони легли на его щёки, не слишком-то бережно, скорее требовательно. Большие пальцы поддели челюсть, и Тодороки доверительно приподнял подбородок, вручая всего себя кому-то. Он не знает и не думает, кто ему теперь Бакуго - но он чувствует, что тот не предаст и не отвергнет, как когда-то. Перед ним нет наивного ребёнка, который готов давать шанс за шансом, потому Кацуки не способен пренебречь доверием взрослого Тодороки. Это кажется ему ценнее всего, что у него когда-либо было. Лицо в его руках сразу становится таким хрупким, что руки дрожат. Ещё одно невесомое прикосновение, медленное скольжение тонких кожа о кожу. Ещё одно. Руки Шото вцепились в чёрную майку со всей силы, мелко подрагивая. Поверх легли чужие ладони, с силой их отцепив от себя, но переложили на тонкую талию. Их связь крепчала от каждого доверительного жеста и звенела в ушах своим натяжением. Кацуки приподнялся на одном локте, зарылся в чужие волосы устойчивой рукой. Вторая ладонь легла на крепкую шею, будто замеряя слетевший с катушек пульс под пальцами. Это уже не страх - это что-то большее. Шото слышал, как сам обессиленно скулит и не открывал глаза. В их отношениях никогда не было хоть каких-то рамок и ярлыков. Может поэтому им было так легко перескочить черту? А легко ли? Дыхание стало единым - одна система из лёгких в лёгкие, гоняемый пар. Тодороки не выдержал первым, мягко обхватив методом ощущений верхнюю губу одноклассника и почувствовал, как Бакуго дрожит. Он испугался? Но в противовес этой мысли Кацуки подался ближе, более настойчиво перехватывая ведущую роль - как гонщик, который разобрался в управлении. Каждое движение становилось не первоначально нежным, а более страстным, желанным, ревностным. Именно Бакуго первый увидел открытую душу, забрал первый поцелуй. Много где он смог стать первым - он и сам знает. Кацуки выцеловывал чужие губы так, будто это было первенство в рейтинге героев - это было больше. Тодороки подстраивался, случайно скользнув языком по нижней губе. Это сорвало хриплое мурчание со стороны Бакуго, послужило каким-то сигналом. Парень полностью перелез на тело под собой, усаживаясь поверх чужих бёдер, уже не стеснясь периодически использовать язык, побуждая отвечать с точно такой же пылкостью. Потому что с Кацуки либо со всей страстью и отдачей, либо никак. Руки не находили себе места, сжимая бока напарника в гонке до безумия, считая и оглаживая рёбра, подбираясь к ямочкам на чуть прогнутой пояснице. Движения в волосах и на шее побуждали, распаляли всё больше. Шото уже не мог дышать выжженым воздухом: голова кружилась, но он всё не мог оторваться. Неосознанно он сжал талию Бакуго, вырвавав в поцелуй странный выдох, опаляющий каждый закуток собственного сознания. Они смотрели друг на друга туманными глазами, не разбирая знакомых черт. Уши и щёки Бакуго горели праведным огнём, но Шото мог видеть только красные глаза, как свечение маяка. - Придурок.. Я тебя так ненавижу, ты бы только знал. - хрипло сознался блондин и сам шумно проглотил свои слова. Бакуго чуть приподнялся, упираясь в твёрдую грудь. Он совершенно случайно проехался по чужим бёдрам, вызвав у Шото тихий, но такой тягучий стон. Это выше сил всей лиги героев. Такой мелодичный звук, что весь оркестр Чайковского нервно курит в сторонке. И Кацуки курит особенно нервно. Тодороки жадно дышал, пытаясь собрать себя в кучу. Он погладил чёткие черты фигуры над собой и получил меткий удар между рёбер - не слишком сильный, но предупреждающий. - Для человека, который впервые целовался, ты слишком быстрый. - глухо произнёс Бакуго, стараясь языком обогнать весь подступающий стыд. - Прости. - Нахуй твои извинения. У него сбилось не только дыхание, но и координаты, принципы - всё с треском рухнуло под лёд. Страннее некуда, но это чувствуется настолько правильно, что подрывник готов по-детски расхныкаться; а руки Тодороки такие мягкие, что переломать бы их на следующей тренировке. Но ломает тут только их двоих. И прошлое под ними разлетается, и образы крошатся, и безоговорочное молчание сыпется в ноги. Бакуго ещё раз на пробу двинулся бёдрами, ощущая себя вообще не ведущим ситуацией. Шото вновь сладостно простонал сквозь сжатые губы. Мягкие и мокрые, абсолютно безбашенно манящие. Он тоже не имеет здесь никакого контроля. Получалось так, что ситуацией ведёт она сама. - Ещё. - Что? - выпаливает тело под ним, практически испуганно. - Сделай этот звук ещё раз, - сквозь зубы и неловкость цедит Кацуки. - Выдай мне его, блять. Кацуки сам еле дышал от перепада температуры, скатываясь по подкаченному телу, как масло по кипящей сквороде. Он тоже таял и млел, получая тянущий звук. Его било во внутренней истерике от надломленного голоса парня. Он перехватил звук в себя, медленно впитывая его губами. Растягивая только между ними. Тяжесть на лопатках - судорожная просьба остаться так. Бакуго ещё раз шлёпнул по чужой груди, отрываясь от сладостной истомы с рваным дыханием. - Прекрати. - Но это ты- - Замолчи. Они глубоко дышат и приходят в себя с переменным успехом. Бакуго быстро ускользает с чужого тела и ложится рядом на спину. Они соприкасаются только плечами. Правая сторона работает на максимум, чтобы привести обоих в чувства. - Кацуки, я- - Нет, ничего не говори мне. Я сейчас взорвусь. Просто, блять. Умолкни. - выделяя практически каждое слово потребовал блондин, тыкая куда-то в воздух. Он прикрывает глаза и глубоко вздыхает. В темноте видит спасение, но никак дождаться его не может. Сам начал, сам закончил, а значит и спасёт себя сам. Он же самостоятельный такой, взрослый! Конечно, сейчас доказал всем и убедился, что не он один тут уже не ребёнок. Шото рядом начинает ворочаться, ложится на бок и устраивает голову на его плече, дышит уже ровно и молчит. Этого достаточно. Достаточно, чтобы сойти с ума. Умереть и воскреснуть. Разочароваться и поверить. Спать не хочется, но они оба старательно делают вид, что хотят.

***

В чёрту правила и привычные устои, рамки и ярлыки. Тодороки невыносим. Бакуго это знает лучше всех остальных. Он всего двумордого знает, как облупленного. Шутит над этим на каждом шагу, потому что искренне дорожит всякой эмоцией на обычно бесстрастном лице. Кацуки крайне эмоционален, но глохнет, если неотрывно смотреть в его глаза или уткнуться в шею. Тодороки так делает постоянно, когда никто не видит. Они не встречаются, они не друзья - это что-то большее и необъяснимое. Они и не объясняются, потому что главное не начать думать. Но оба думают, что так хорошо - всегда на расстоянии вытянутой руки, в котором таится вся их история. Шото обижгается о кастрюлю с рисом и шипит, но получает только: - Вроде взрослый, а такая бестолочь. Именно, Тодороки взрослый. Он больше не собирает конструкторы, не читает комиксы и не бежит к Бакуго по первой проблеме. Ему не нужно, чтобы его опекали, чтобы постоянно находились рядом и заботились. Но Бакуго всё равно это делает, поэтому суёт чужой палец под воду и сам доделывает им ужин. Бакуго это делает не потому, что Тодороки - ребёнок. Ни в коем случае, только не этот маленький нытик. Потому что Шото - его человек. Такой же грубый, поразительно прямолинейный, отречённый от большинства событий, упёртый и шуток не понимает. Зато он рядом, в душу не лезет и молчит, когда просят - вообще мало говорит. И хорошо, вдруг глупость скажет. И Кацуки не кривит душой, ведь признаётся практически вслух - ему до одури нравится спать вместе, делать задания за общим столом, создавать в разноцветных волосах бардак, который никто - к слову - не убирает. Нравится, когда Тодороки настойчиво прижимается губами и жмурится, коря себя за очередную слабость. Нравится, что перед Кацуки он слаб и ведом. Ещё больше нравится, что Тодороки не слаб вовсе. Во всём этом Кацуки признаётся одними глазами, когда подолгу разглядывает цветную макушку с другого конца зала. Им не нужны типичные отношения и ярлыки, потому что их связь во всём и везде. Она в них самих, где они держут резинку, как канат и не дают рухнуть. Их связь в сидении рядом за просмотром фильма с классом; в общей готовке и приёмах пищи; в дополнительных тренировках наедине и выполнении заданий; в быстрых поцелуях между делом; в томном молчании и пристальных взглядах; в кратких кивках, которыми они говорят, что всё хорошо. Им не нужно говорить, когда Тодороки без приглашения заходит в чужую комнату и рушится на кровать поверх Кацуки и его возмущений после очередной встречи с родственниками. Не требуется пояснений, когда Бакуго устраивается на плече, пока половинчатый что-то пишет. Они абсолютно точно не могут говорить, когда самозабвенно целуются утром перед сборами, когда прижимаются лбами в раздевалке для героев прежде, чем уйти в патруль. Безоговорочное доверие - это фундамент их связи. Им не надо обговаривать, что это только между ними. Один раз когда-то обозначили и хватит с них. Бакуго не нужно следить, чтобы Шото не украли - он сам, кого хочешь, украдёт. Не нужно беспокоиться, что уведут - Тодороки ведётся только на блондина с дикой ухмылкой. А Кацуки ведётся только на нежную улыбку шрамированного лица. До признаний в любви, как до Германии пешком - и вообще не в их стиле, да и кому это надо. Но единственное обозначение общих границ вырывается внезапно. На экране мелькает яркое пламя, сжигая вокруг даже камеры - плавит их своей силой и Бакуго вместе с техникой. Его сила, которой он жаждал со спортивного фестиваля, призывал показать во всей красе - она теперь сметает Кацуки с концами. Мой. Бакуго самодовольно хмыкает своим мыслям и горделиво грудь выпячивает под восторг одноклассников. Они не знают - им и не надо - что Тодороки его личное первенство. Первый и последний, о ком Кацуки готов так заботиться, потому что его человек.