То, что всегда с тобой

Темноборск, лежавший далеко к полунощи и закату, на границе с Влесославлем, встретил Лютобора Яргородского многочасовым моросящим дождем. Небо сплошь было затянуто серыми тучами. Они клубились, пухли, наползали друг на друга и истекали нескончаемым дождем, навевающим уныние. За серой завесой дождя не видно было города, чтобы разглядеть его, пришлось подъехать вплотную, лишь тогда он будто вынырнул из тяжелых туч. Яргородец заранее послал вперед вестника, сообщая о себе князю Саулису. Поэтому тот выехал встретить гостя за городской стеной. Разглядев сквозь мокрый полог туч группу всадников, Лютобор остановил взор на переднем из них, сидевшим на буланом коне, облаченном в доспехи, но без шлема. Каким-то сделался его двоюродный брат, с которым виделся последний раз после взятия литтами Дедославля? Сильно ли изменился с годами? Пойдет ли под медведицкие знамена? Приблизившись, Яргородец поразился, до чего Саулис сделался похож на своего отца. Просто вылитый князь Радвилас, каким он его запомнил! То же узкое удлиненное лицо с крупным носом, губы почти скрыты под пушистыми усами, спускающимися вниз. Такие же светло-русые волосы до плеч, только у Саулиса сейчас промокли от дождя, будто водоросли. А самое главное - ярко-зеленые глаза, обычные для рода Алджимантаса, но редкие у других. И взгляд тот же - цепкий, острый и пристальный, как у пардуса на знамени Литтского княжества. - Рысь помнишь? - спросил Яргородец на литтском наречии, подъехав совсем близко. - Лютобор! - глухо воскликнул темноборский князь, словно до той минуты не мог вполне поверить, кого видит перед собой. Сколько лет прошло с тех пор, сколько довелось пережить тому и другому, что не каждая человеческая жизнь вместит! А вот стоило припомнить случай из их далекого детства - и будто разом слетели с них обоих прожитые годы и заботы, и обоим показалось, что они всегда оставались братьями. Они крепко обнялись, потом отстранились, рассматривая друг друга. - Хорош! И не постарел совсем! - воскликнул Саулис. - Никак, секрет вечной молодости открыл, ведун? - Если бы я его открыл, был бы уже богаче всех государей на свете, и где-нибудь в уединенном дворце обитал, а не мок под дождем на дорогах, - отшутился Лютобор. - Впрочем, тебе он бы все равно не скоро понадобился, ты совсем и не изменился со времен битвы на Мрие. - Порода наша такая, что годы не скоро берут: отец мой тоже до последнего выглядел моложе и крепче своих лет... Нет, но кто бы мог подумать, где нам доведется встретиться! Оба далеко заехали от родных мест, - проговорил Саулис, качая головой. - Признайся, заранее и ты бы такого не предсказал! - Настолько заранее - нет, конечно, - согласился Яргородец. - Но все-таки Боги когда-то дали мне понять, что нам придется быть заодно. Старший сын князя Радвиласа только махнул рукой. - Об этом после. Лучше о себе расскажи, как у тебя дела. Слышал, ты теперь воеводствуешь у медведицкого князя. - Да, и по его просьбе я и приехал к тебе, Саулис. Великий медведицкий князь Лютобор Тихомирич глубоко сочувствует тебе в твоих утратах. Он всегда ценил выучку и умение литтских воинов, и надеется впредь видеть их друзьями, а не врагами. Саулис встрепенулся, внимательным взором окинул родственника, как бы желая убедиться, что у того на уме, не с лисьей хитростью явился ли? Потом широко взмахнул рукой, предлагая въехать в открытые городские ворота. - Получается, ты как раз вовремя приехал, Лютобор. Я тут пригласил к себе брата младшего, Линаса, посоветоваться, что делать нам дальше. Через несколько дней он приедет, тогда обо все поговорим как следует, чтобы дважды не повторять. Пока что погостишь у меня, как подобает родичу. Ведь сколько лет уже мы не виделись, а! - Да, конечно, - рассеянно проговорил Яргородец, думая о том, какие превратности судьбы порой сводят людей между собой. Унаследуй Саулис, как полагалось по старшинству, отцовский трон, и они вполне могли бы никогда не встретиться, а если бы встретились, то совсем не так сердечно. А теперь, благодаря старческому капризу князя Радвиласа, Сварожьи Земли могут склонить на свою сторону Саулиса с Линасом, что иначе сделались бы их противниками... Проехав с темноборским князем по городу, Лютобор убедился, что там, вроде бы, неплохо обстоят дела. На улицах звучала и сварожская, и литтская речь, в одежде виденных им жителей также смешивались оба начала. Рядом с обычными избами попадались иногда круглые постройки с плоской крышей, у бедняков соломенной или тростниковой, на богатых усадьбах - покрытой красной черепицей. Древний сварожский город, откуда происходила родом супруга Святослава Храброго, сильно изменил свой облик. Однако упадка не чувствовалось, местные жители, сколь успел заметить Яргородец, не бедствовали. Да и в дороге он, несколько раз останавливаясь в селах, осторожно расспрашивал местных поселян, выясняя, что за человек князь Саулис, и не слышал о нем худого. Как бы там ни было, но он принял Лютобора по-братски. Первым делом познакомил со своей семьей. Жена Саулиса была сварожанкой, темноборской боярышней, и дома разговаривали в основном на сварожском наречии. Старший сын Радвиласа, стараясь показать себя гостеприимным хозяином, устраивал щедрые пиры, приглашал на охоту, которую сильно любил еще с детских лет - благо, в темноборских лесах водилось разного зверья никак не меньше, чем вокруг Айваре. На пятый день приехал второй сын Радвиласа, Линас. Он был похож на брата, только чуть ниже ростом, коренастее и плотнее. Линас также обрадовался, встретив не только родного брата, но и давно не виденного двоюродного. Но теперь уж, как только поутихли восторги воспоминаний о прошлом, пришлось говорить и о будущем. Как и предполагал Яргородец, у обоих братьев накипело в душе по поводу их брата по отцу Иманта, неожиданно сделавшегося наследником Радвиласа. Сами уже немолодые, с сединой в бороде, они никак не ожидали, что с ними так поступит отец, которому они беспрекословно повиновались всю жизнь. - Не знаю, чем его очаровал этот балованный родительский любимчик - разве тем, что был всегда при нем и втирался в доверие, в то время как мы правили указанными нам землями, - с негодованием говорил Саулис, остановившись в горнице возле камина, устроенного тоже на закатный лад, вместо сварожской печи. - Правда, отец завещал нам всем, если все же дойдет до борьбы за власть, не поднимать руку друг на друга - спасибо и на том, конечно. Я бы еще понял, если бы он через мою голову передал наследство тебе, Линас - мы почти сверстники, рождены одной матерью и выросли вместе. Но Имант вне всякого порядка наследования! Более рассудительный Линас проговорил, положив руку на плечо разгневанному брату: - Не нам судить нашего отца, за что он предпочел Иманта. Мы, сыновья молодости Радвиласа, были для него подчиненными, с нас он всегда требовал без снисхождения, а к детям второй жены, особенно к Иманту, был гораздо мягче. Так бывает у людей, всю жизнь не знавших обычных человеческих слабостей: если со временем у них все же появится слабое место, его уже не преодолеть, оно поглощает целиком. Так, случается, женщина, вышедшая замуж немолодой, не знает удержу в любовных утехах, не узнать становится бывшую скромницу. А то, жадный богач, всю жизнь копивший куны, раз потратится, да и не может уже остановиться, начинает сыпать золотом, пока не разорится. Так и с родительскими чувствами бывает, видимо. Речь не о том, как это вышло. Гораздо важней обсудить, что мы будем делать теперь. Саулис прерывисто вздохнул. - Что мы можем сделать, когда у Иманта войск в десять раз больше, чем в наших дружинах, вместе взятых? Для Литтского княжества мы изгои, отрезанный ломоть. Кланяться младшенькому я все равно не стану, да если бы и поклонился, он побоится нас принять. А наши нынешние владения все же чужая земля. Неизвестно, что предпримут теперь коренные сварожане. Внимательно и молчаливо прислушивавшийся до сих пор Лютобор Яргородский шевельнулся в своем кресле. Только что его будто и не было здесь, словно он исчез, растворился в тени, и братья свободно говорили при нем, как будто наедине. Но вот он поднялся на ноги, и оба литтских князя сразу обернулись к нему. - Для того я и приехал к вам по поручению великого медведицкого князя Лютобора Тихомирича. Он знает ваши нужды и предлагает вам союз, надеется на ваше мужество и княжескую честь. - Он предлагает нам на Медведицу придти? - быстро переспросил Саулис. - Нет-нет: вам ни от чего не придется отказываться. Владейте себе своими землями, как прежде. Темноборск и Дебрянск и впредь останутся закреплены за вашими родами. Только великим князем признаете отныне не айварского, а медведицкого владетеля. И тогда против вас в Сварожьих Землях ни одна собака не гавкнет. - И воевать придется вместе с медвединцами? - уточнил Линас. - Не слишком уж часто, лишь когда придется собрать все силы, - заверил Яргородец. - Ваши княжества все-таки не ближний свет, когда там вы приведете войска, все уже закончится. Вот если придется готовиться к действительно большой войне, тогда... великий князь надеется на вашу дружбу. - Это значит... он на Орду нацелился? - немного охрипшим голосом спросил Саулис. - На нее, проклятую, - вздохнул Яргородец. - Только скорее не он, а она - на Сварожьи Земли. Мы ухо держим востро, прознали, что Улзий хочет заново Сварожьи Земли покорить, как некогда Ерден-хан. А тогда, если нагрянет, может дотянуться и сюда, не спросит, литты вы или сварожане. Отца вашего, которого и ордынцы побаивались, больше нет, Имант вам не поможет. Он добился своего - братья переглянулись и задумались над предложением. - А ты ручаешься, что великий князь сохранит за нами княжеское достоинство? - спросил Саулис, особенно походя сейчас на отца. Вместо ответа Яргородец вынул из ларца и аккуратно расстелил на столе пергаментную грамоту. - Прочтите сами, что пишет вам великий князь. Он предусмотрел все, и со всем уважением предлагает вам союз, как храбрым витязям и сыновьям великого литтского князя. Братья сблизили головы, читая послание Лютобора Медведицкого, думали и размышляли про себя, что оно им сулит. Наконец, Линас осторожно сказал брату: - Решать, конечно, тебе, ты старший. Но, по-моему, мы ничего не теряем. Мы будем союзниками медведицкого князя, а не подданными. Он предлагает нам с честью послужить Сварожьим Землям - нам, сыновьям своего врага! - Об этом никто и не вспомнит, если вы примете союз, - тихо заверил Яргоодец. Еще некоторое время все молчали, ощущая одну из тех судьбоносных минут, что меняют жизнь до неузнаваемости. Наконец, Саулис произнес: - Ладно, передай великому князю, что мы принимаем союз, и оправдаем его доверие. Как-никак, Сварожьи Земли и для нас не чужие. Полжизни прожито в здешних краях. Дети мои уже по-сварожски говорят лучше, чем по-литтски. - Моя семья тоже, - согласился Линас. - Да и нам с братом люди даже имена приспособили по-своему, чтобы не считать нас за иноземцев. - Не слышал об этом, - признался Яргородец. - И как вас теперь звать-величать? - Брата из Саулиса в Стемира переименовали, - старший сын Радвиласа подтверждающе кивнул. - А меня... так уж вышло, под стать тебе и твоему великому князю - Лютобором. - О-о, такое имя не зря дается, Лютобор Радовилич! - засмеялся Яргородец, протянув руку двоюродному брату. - Лютых врагов на нашу долю немало досталось, постараемся и мы не оплошать, если доведется схлестнуться. - А ведь ты мне предсказывал, что мы будем сражаться под общими знаменами, еще когда мы были мальчишками, - припомнил Саулис-Стемир. - Значит, то были медведицкие знамена? - В то время я вряд ли представлял, где и как это будет, - припомнил Яргородец.- Просто почувствовал, что так станет, да и мне этого захотелось - вот оно и сложилось вместе. А куда судьба забросит, не видел тогда ни в огне, ни в воде. - Жаль, что тебя не было возле нашего отца, когда он выбирал себе наследника, - проворчал Стемир Радовилич, согласно пословице: "У кого что болит, тот о том и говорит". Выбрав подходящий момент, Яргородец проговорил вкрадчивым тоном: - А еще великий князь велел мне передать, что со временем, если Медведица будет стоять и соберет достаточно сил, поддержит вас, коли решитесь бороться за отцовский престол. Не сейчас, конечно, не обессудьте. Подними мы сейчас войска - Орда тут же в спину и ударит. Вот если общими силами с ней справимся - тогда и за Иманта можно будет взяться. Если удастся одолеть Орду, да если от самих после такого хоть что-то останется! Для слишком еще многих людей в Сварожьих Землях такое обещание прозвучало бы невыполнимым хвастовством. Но для литтских князей, смирившихся уже с изгойством, и такая призрачная надежда была, как глоток воды в жару. Саулис крепко сжал Яргородца в медвежьих объятиях. - Ах, брат! Ты нас спасаешь! Не стану врать - я не знаю, каким бы соседом я был для Сварожьих Земель, перейди ко мне престол прямо от отца. Ведь и он с вами воевал не от большого зла, лишь ради пользы Литтской державы. - Это понятно, - кивнул Яргородец. - Князь есть князь, он должен заботиться о своих владениях. Остальные страны его волнуют постольку поскольку. Было бы странно, если бы какой-нибудь правитель о чужих странах пекся больше, чем о своей. - Но, если вы поможете мне вернуть княжеский престол, я клянусь, что у меня не будет друга ближе Медведицкого княжества! - пообещал князь Саулис. Яргородец кивнул ему, но тут же усмехнулся: - Вот мы и поделили медвежью шкуру, остался самый пустяк - добыть ее в лесу!.. Он пробыл в Темноборске еще несколько дней. Братья-князья старались не ударить в грязь лицом: в эти дни провели смотр своих дружин, в которых были и литтские, и сварожские воины. При этом держались те и другие слаженно, умело выполняли любые боевые задачи. Глядя на них, Лютобор радовался, что удалось заручиться поддержкой сыновей Радвиласа. На Медведице праздновали Масленицу. Весь народ, стар и мал, высыпал на улицу. Хотя было довольно холодно - в воздухе стояла морозная стынь, и дыхание клубилось облачками белого пара, - но в такой день никакой мороз не мог удержать людей дома. Закутавшись потеплее - бедняки в овчинные кожухи, кто побогаче - в меха, - люди не боялись мороза. Согревшись горячим сбитнем да блинами, одни пускались в пляс, водя хоровод вокруг чучела Мораны-Зимы, другие седлали коней или запрягали в сани, и носились по всему городу, с ветерком и снежной поземкой из-под копыт, под перезвон бубенцов на шлеях. Забыт жгучий мороз, колючая боль!.. Развеселившимся людям уже не страшен холод. Многие, разогревшись, сбрасывали с себя шубы и шапки, оставались в одном нарядно украшенном кафтане. На Масленицу обязательно надевали лучшую одежду, украшали богатой вышивкой, повязывали яркие ленты, а женщины и девушки нацепляли лучшие свои украшения. Самое большое масленичное гулянье было на площади под холмом Велеса, поблизости от торговых рядов. Еще заранее, едва начало светать, собрались оборотистые блинники, поставили палатки, в них развели костры, жарили на сковородках круглые румяные блины, готовили для них разные начинки. Тут же варили сбитень, готовясь продавать его желающим его горячим, и площадь наполнилась запахом меда. Блины продавались на каждом шагу, торговцы зазывали покупателей, не переставая, но народу собралось так много, что в накладе не оставался никто. Ведь блины на Масленицу - это не просто закуска для бродящих на морозе людей. Нет! В них, горячих и круглых, рыже-золотистых, сварожане чтили образ Даждьбога - светлого Солнца, которому предстояло одолеть зиму и заново пробудить жизнь. Блины, как и праздничные хороводы и песни, служили одной цели - пробудить в себе то же солнечное пламя, родственное высшему огню в небе, сделаться соратниками Солнца в борьбе с жестокой Зимой. На расчищенной от снега площадке горели высокие костры. Через них прыгали молодые пары, загадывая на будущую семейную жизнь. Прыгали юноши и поодиночке, гордясь своей ловкостью и силой. Подальше силачи состязались в борьбе и в перетягивании каната. Их окружила пестрая толпа, крича и подбадривая своих любимцев. Голые по пояс борцы сплетались мускулистыми руками, сжимали зубы от напряжения, а по их спинам и лбам стекал пот, - победа над силами холода была близка! Зрители приветствовали бурными рукоплесканиями и победителей, и побежденных, выкрикивали их имена, угощали за свой счет. Гремели бубны, пищали дудки, звенели струны на гуслях. Музыканты играли, в основном, легкие плясовые мелодии, под которые, хочешь - не хочешь, пойдешь в хоровод, скинув и шубу, и шапку. Обыкновенно после Масленичных гуляний сходил весь снег в городе, даже там, где накануне громоздились сугробы по пояс высотой. - Блинчики с пылу с жару! С икоркой, с творогом, с мясом, с вареньем - из малины, из клюквы! Сбитень медовый, только что сварен! - кричали торговцы наперебой, подзывая народ. В каждой палатке было по нескольку человек: кто-то печет блины и варит сбитень, кто-то готовит начинку, кто-то едва успевает принимать медные монеты и даже гривны. В палатках и вокруг них непрерывно стоят шум, суета, толчея, - зато уж точно никому не холодно, скорее жарко. Вокруг площади летит тройка, а в санях полно ликующих, хохочущих детей. В то время как дети постарше с удовольствием глядят, какие трюки проделывают скоморохи: ходят по канату на большой высоте, становятся на плечи друг другу и кувыркаются через голову, не расцепившись, ходят на руках так же ловко, как на ногах. Тут же, за отдельной оградой, ручной медведь: неуклюже раскачиваясь на задних лапах, он пляшет под дудку, на которой играет медвежий поводырь. Весь город веселится на Масленицу. Внимательный взор мог в этом году заметить на масленичных гуляньях и нечто новое. В песнях люди призывали солнце поскорей растопить своими горячими копьями-лучами "зло кромешное из чужой страны - Орду скверную чжалаирскую". А для чучела Мораны, свитого, как обычно, из старых тряпок, прелой соломы и прочего хлама, на сей раз подыскали где-то ржавый чжалаирский шлем и водрузили на голову, к "руке" чучела привязали обломок сабли. Заодно с зимой медвединцы словно надеялись сжечь и Орду. Прежде так шутить они не осмеливались даже на Масленицу. Однако в этот раз медвединцам могла дорого обойтись их дерзость. В самый разгар праздника вдруг откуда-то издалека послышался истошный вопль: "Расступись! Чжалаиры идут!" - Ну вот! - заговорили в толпе люди, не столь испуганные, сколько раздосадованные неожиданной помехой, когда было так весело. - Где, где? А-а, вон мурза едет со свитой. Тьфу, болотник его побери, принесла нелегкая!.. На поле, прямо сквозь расступившуюся толпу, действительно въехал гостивший в это время на Медведице чжалаирский посол. - Мэнгэ-мурза. Он ехал на прекрасном золотисто-буром жеребце в окружении вооруженной охраны. Издалека виднелась его шуба, крытая малиновым шелком, высокая росомашья шапка. Сам мурза ехал с важным видом, почти не шевелясь на коне и не глядя перед собой, словно не сомневался, что все препятствия обязаны исчезать с его пути сами собой. Его телохранители поигрывали ременными плетьми, иногда гикали, распугивая народ. - Продолжайтесь веселиться, - на ломаном сварожском наречии произнес посол. - У вас праздник? Эт-то очень хороший, когда праздник. Мы тоже хотеть веселиться. Подъехав к одному из лотков с блинами, Мэнгэ-мурза указал на блюдо с уже готовыми и начиненными блинами. Один из воинов тут же подхватил его и передал своему господину. Тот быстро прожевал блин, остальные позволил разделить хохочущим воинам. Немного подальше, у другой палатки, Мэнгэ приметил молодую торговку. Та, вертевшаяся в окружении покупателей, как белка в колесе, сбросила зимнюю одежду, и сползший с плеч платок открывал ее крупную грудь, прикрытую лишь сорочкой. да двойным рядом красных яшмовых бус. Разглядев ее, чжалаирский посол восхищенно цокнул языком и, нагнувшись к ней с коня, принялся щупать. Ошеломленная женщина замерла, разинув рот, хотела крикнуть - и не смогла: перехватило дыхание. В толпе послышался глухой ропот. Но Мэнгэ-мурзе все-таки пришлось выпустить женщину: место было слишком людным, чтобы похитить ее. Еще раз облапив ее на прощение, поехал дальше - веселиться на свой лад, наслаждаясь, что медвединцы не смеют дать отпор. Но вот он краем уха поймал обрывок песни, что пел в кругу зрителей рыжий музыкант, подыгрывая себе на гуслях. Остановив коня, Мэнгэ стал прислушиваться. - Много лет прожил в лесах Индрик-атаман. Много проклятых чжалаиров оставил он на пир зверям. Сильных брал умом, хитрых - большей хитростью. Перед князем великим хвалился Индрик: "Все чжалаиров боятся, они же - меня одного". Что ни яма в лесу - то косточки проклятых белеются. Сотниками вражьими атаман болота мостил, А тысячников живых в воде топил... Песня этого сварха мгновенно взъярила чжалаирского посла, точно красная тряпка быка. Мэнгэ достаточно хорошо знал сварожский язык, да и имя жившего некогда разбойничьего атамана, лютого врага чжалаиров, говорило само за себя. Мэнгэ задохнулся от злости, выхватил саблю и пришпорил коня, врезаясь в толпу со своими воинами. - Бунтовать, свархские свиньи? Оскорблять своих повелителей, скоты? Да вы совсем избаловались, давно вас не учили! Народ заволновался, люди бросились врассыпную, налетая друг на друга. Но тут же стали собираться вновь, смыкаясь плотней. Женщин и детей окружили кольцом, подобно стаду лосей-сохатых, почуявших волка. Лица их были мрачны и угрюмы, но в них не чувствовался страх. Сознание своей численности придавало им смелость. Иные уже хватали засапожный нож, кистень или дубинку. С ярмарки подбежал первый силач, готовясь тяжелым кулаком ссадить с коня любого чжалаира. Вдалеке возница на тройке уже нахлестывал своих скакунов, чтобы с разгону врезаться в чжалаирский отряд. В это время, когда обе стороны уже готовы были начать бой, сварожане загомонили, пропуская богато одетого всадника: - Боярин, поддержи нас! Будь нашим вождем!.. - Батюшка Тихомир Владиславич, веди нас на проклятых! То и вправду был Тихомир Зимин, сын умершего месяц назад тысяцкого. Он рассчитывал унаследовать отцовскую должность, но великий князь вместо того вовсе упразднил звание тысяцкого, и Тихомир с той поры все время ходил сумрачный, молчаливый. Никто и не подозревал, что точит его не только сыновняя скорбь. Теперь вот впервые выехал развеяться на Масленичное гулянье - и вдруг такое... Подъехав ближе и увидев чжалаиров, готовых рубить народ, Тихомир приподнялся на стременах, громко крикнул горожанам: - Вы что, очумели, против посла великого хана идти? И меня к тому же склоняете? Вам поделом за вашу дерзость, если вас изрубят, а ваши семьи заберут в рабство! Склонитесь перед высокочтимым нойоном, может, он вас простит. В глазах Мэнгэ-нойона мелькали довольные искорки. Хоть один понятливый сварх нашелся, знающий свое место - такими чжалаиры и желали видеть своих данников. Почему-то они все чаще проявляют непокорность, забывают страх перед Ордой. Нет, видно, все же не миновать усмирять их заново. Но вот горожанам совсем не понравилось, как их встретил Зимин. Лишь немногие из них подались в стороны, остальные качнулись вперед. - Боярин, ты за кого - за нас или за проклятых? - проговорил с укоризной мастеровой из кожевенной слободы. И тут же отлетел от удара чжалаирской плетью прямо в грудь. Один-единственный умелый удар рассек на человеке кожух и кафтан, оставил на коже длинный рассеченный след, будто саблей полоснули. Хорошо хоть, одет горожанин был плотно, а то, придись такой удар по незащищенному телу возле сердца - оно и остановиться может. - Хуррагх! - взревел Мэнгэ-мурза чжалаирский боевой клич, и их кони вздыбились над головами медвединцев, готовые их топтать. - Бей проклятых! - тоненько взвизгнул чей-то голос в толпе, но тут же окреп, вливаясь в общий гул. Те, у кого было хоть какое-то оружие, сомкнули ряды, собираясь защищаться. Уже тащили палки и сложенные для костров бревна... И теперь уже точно закипел бы неравный бой, но со стороны холма Сварога примчался новый отряд под водительством Мстиши, любимца великого князя. Протолкавшись между рядов, Мстиша вклинился между готовыми к бою сторонами. - Пошто безобразничаешь, Мэнгэ-мурза? Людям повеселиться не даешь, а теперь драться собрался. Кумыса опился, что ли? - спросил он с укоризной. Посол прищурился, надменно глядя Мстише в глаза, но саблю все же вложил в ножны: новый отряд был во всеоружии, и тут уже сражаться пришлось бы всерьез. - Ваши люди поют запрещенные песни, восхваляют разбойников как героев! Для вас же лучше, если я проучу их. Мстиша поднял руку, удерживая горожан, готовых перейти в наступление, увидев подмогу. - Оставь их лучше, мурза, пусть поют себе. Им и так вы только песню и оставили в утешение. Оставь, иначе я за народ не ручаюсь. Вон толпа какая собралась! Случись что - я их не удержу. Какой спрос с толпы? В ней каждый творит такое, до чего один бы не додумался. Только сейчас Мэнгэ-мурза как следует разглядел, сколько народу собралось на площади. В толпе-то и мышь смелеет. Прежде чем такую толпу изрубишь, она тебя самого растерзает на куски. Такое в сварожских городах бывало с ордынцами. Хотя ханы позднее всегда сурово карали восставших, но жертв восставших свархов тем к жизни не вернешь. Он не сомневался, что и княжеские воины помогут горожанам не без удовольствия, видно же, что и в них живет здешний упрямый мятежный дух. Не по себе сделалось Мэнгэ-мурзе. Но он не мог показать страх медведицкому боярину. Хмыкнул надменно: - За один волосок с моей головы повелитель Улзий предаст огню и мечу всю вашу землю! С каким бы удовольствием Мстиша и сам сейчас выхватил меч и полоснул бы по этой ухмыляющейся роже! Но нельзя, не готова еще Медведица к большой войне, покуда придется еще терпеть... - Если отступишь, мурза, ничего не случится. Но, если разозлись народ - клянусь тебе, мурза, не увидишь уже ни повелителя Улзия, ни как он покарает нас. Или тебе так хочется к Тенгри? Или ты готов пожертвовать жизнью, чтобы дать Улзию повод к мести? Говоря там, Мстиша был уверен в выборе чжалаира. Побывав в Орде, он узнал Мэнгэ-мурзу и ему подобных - младших отпрысков ханского рода, номинальных владетелей и полководцев, никогда не водивших тумены. В действительности такие вельможи, которых было в Орде не перечесть, толпились возле ханского трона, плели интриги в меру своего умения, сладко ели и пили, да иногда исполняли обязанности именитых гонцов и рассыльных, там где послать простого нойона было бы невыгодно. Такой человек никогда не согласится погибнуть, чтобы Орда могла поднять меч к отмщению. В глубине души о собственном благе он заботится гораздо больше, чем об Орде. Мстиша не сомневался, что тот уступит. Смуглое лицо чжалаирского посла пожелтело, затем потемнело. Он сгорбился в седле, напоминая подбитую ворону. Потом молча повернул коня и поехал прочь, в сторону Чжалаирского Посада, где обычно останавливались ордынцы. За ним поехали и воины. Вслед им уставились сотни пар ненавидящих глаз. На одной крыше какой-то мальчишка пронзительно свистнул, но, когда нукер прицелился в него из лука, мальчик уже скрылся по ту сторону покатого ската. Оглядев народ, только что готовившийся к отчаянной борьбе, Мстиша добродушно улыбнулся. - Гуляйте дальше: мы позаботимся, чтобы вас никто не беспокоил. Великий князь Лютобор Тихомирич просит вас потерпеть еще немного. Молодцы, что не струсили перед мурзой, но и на рожон лезть пока не след. Не стоит сей чжалаир, чтобы из-за него такой праздник портить. Расходитесь, друзья. У вас, вон, еще чучело костра ожидает! Постепенно народ стал оживать, соображая, что, вроде бы, все обошлось. Мстиша поехал дальше, собираясь в этот день проследить за порядком в городе. Тихомир Зимин пристроился рядом, насмешливо фыркнул: - Утешил бунтовщиков? А они с такими разбойничьими песнями завтра и на нас, бояр, пойдут с дубинкой, вот бы о чем вам подумать с премудрым князем. Мстиша окинул его холодным взором, преодолевая неприязнь. - Ты лучше помолчи, Тихомир Владиславич, а то я скажу государю, как ты просил людей мурзе кланяться. И что тебе неймется? Ведь ближний боярин, влияния ваш род никто не лишал. А все норовишь сделать назло, будто мухой укушенный. Лучше бы порадовался - люди страх перед Ордой стали терять! Тихомир насмешливо выпятил губы. - Ну-ну, поговори еще! Я и забыл: ты сам-то в бояре пролез из челядинцев, вот тебя и радует мужицкая наглость. И боярин Зимин повернул коня и бросился вскачь по городским улицам. Он мчался, поднимая снежные вихри. Ловил ртом встречный ветер, и не мог остудить того мутного, едкого, черного, как дым, что душило его с того дня, как лишился звания, которое всегда считал своим, положенным ему по наследству. Это была ненависть. Он ненавидел их всех - и великого князя Лютобора, своего двоюродного брата, и князя Бронислава, и Яргородца, колдовством укравшего у него счастье, и Мстишу, княжеского прихвостня. Даже своих родных - дядю Третьяка и младшего брата Доброслава, - Тихомир ненавидел за то, что они готовы и дальше по-холопски служить князю, ограбившему их, Зиминых. Он пока еще не знал, что хотел бы сделать им, но определенно желал каждому всевозможных бед. Через несколько дней после Масленицы Тихомир Зимин тайно, среди ночи, уехал с Медведицы. Прошел слух, что сперва он подался к давнему знакомому - волчановскому князю Мстиславу. Но, не найдя в нем, связанном клятвой, деятельного союзника, Тихомир скоро объявился в самой Орде, пред очами темника Улзия.