То, что всегда с тобой

Чжалаирское воинство спешило переправиться через неширокую степную речку Стрелку. Они собрались на пологом берегу и глядели на противоположный, холмистый. У подножия ближайшего холма выстроилось войско медведицкого князя - Большой полк, равный числом полному ордынскому тумену. Это, конечно, не так много, и все же чжалаиры медлили с переправой. Они не знали точно, где другие войска свархов, не прячутся ли поблизости, готовясь напасть. Чжалаиры, как никто, знали, насколько уязвимо войско при переправе - сами не раз заставали таким образом своих врагов. Темник Хулагу, уже пожилой, поседевший в битвах и походах, был осторожным полководцем. На всякий случай он простоял возле Стрелки три дня, ожидая, пока разведчики отыщут остальные войска свархов, а заодно найдут другие броды через реку. Но ничего нового разведчики не узнали. Других свархских полков в окрестности не было. И, в конце концов, Хулагу и его военачальники перестали беспокоиться. У свархов много пеших ратей, они наверняка сильно отстали от своей конницы, и к битве им никак не успеть. А конница, при такой численной разнице, чжалаирам тоже не опасна, даже если ударит в лоб. Через три для ожидания Хулагу приказал переправляться. Сам он со своим туменом оставался пока на пологом берегу, собираясь последним перейти Стрелку. Сейчас он глядел, как тумен Алтанбека переходит вброд, как положено - в строгом порядке. Даже если одна из лошадей оступится о подводный камень или яму, остальные подождут отставшего, а задние задержатся, не смешают ряды. Старому полководцу приятно было глядеть на строгий воинский порядок. Он считал своей заслугой, что во вверенных ему туменах, как встарь, почитается порядок, некогда сделавший непобедимыми ордынские войска. Его никогда не касались распри, что в последние годы терзали Орду изнутри, он не позволял себе и своим воинам нести службу кое-как, что встречалось все чаще у других нойонов. Хулагу презирал дворцовые интриги, он служил не тому или иному хану, а целой Орде, и за это его ценили все ханы без исключения. Смену очередного повелителя он принимал как должное. Никто даже не пытался вмешивать Хулагу в борьбу за власть. Горячее желание вернуть Орду на путь доблести и силы сблизило Хулагу с Улзием, его бывшим младшим соратником, с тех пор успевшим далеко превзойти. Улзий тоже доверят Хулагу, насколько вообще способен был кому-то доверять. И против обнаглевших свархов послал его, не сомневаясь в победе, а самое главное - в том, что Хулагу одержит ее ради Орды, а не для прославления своего имени, как мог бы кто-нибудь из родовитых царевичей, мечтающих о ханском престоле. Бурлила вода, рассекаемая тысячами лошадиных ног, поднималась, кипя белой пеной. Сотня за сотней переходили неширокую реку. Шерсть лошадей намокала, они погружались до холки, а местами - и до шеи, но плыть им не приходилось: стояла засуха, и река сильно обмелела. Стоя на берегу и глядя своим единственным глазом (второй Хулагу еще в юности потерял в бою с восставшими жителями Полуденных Гор), темник глядел, как на другом берегу тумен сразу строится к бою, ожидая только сигнала, чтобы напасть на врага. Однако вскоре напряженное зрение старика стало слабеть, глаз заслезился, да и бьющее в глаза солнце мешало. Тут он увидел скачущего обратно в плеске и туче водяных брызг всадника. Тот приподнялся на стременах и крикнул: - Тумен Алтанбек-нойона через реку перешел, великий темник! - Вижу, вижу! - отозвался Хулагу, смутно замечая, как вдалеке, через другие броды, движутся тумены Сунгура и Шоны. Наконец, чтобы дать отдохнуть утомленному глазу, он перевел взор на гонца. Тот оказался совсем молодым воином, но уже с нашивкой начальника десятка. Высокий и стройный, белокожий, с широко расставленными серо-голубыми глазами. Наверняка полукровка. - Как зовут тебя, гонец? - поинтересовался темник. Щеки юноши так и вспыхнули красным. У этих свархов все, что они чувствуют, сразу отражается на лице. - Мое имя Мэргэн, мой господин! Я сын тысячника Идигэ. - А, вон кто! Передавай привет отцу. А твоя мать - сварха? - Да, мой господин, - Мэргэн потупился; видно, его не раз об этом спрашивали. - Отец, еще будучи сотником, привел ее из набега на Змеевское княжество. По закону, важно, кто мой отец, а не мать. Сын всегда остается сыном, даже если он от рабыни. Темник усмехнулся про себя. Мальчишка подрос и готов свернуть горы, доказывая себе и всем вокруг, что он не уступает другим. - А тебя не волнует, что придется сражаться с сородичами матери? На одно мгновение темнику показалось, что голубые глаза юноши затуманились. Но Мэргэн тут же гордо вскинул голову. - Я - чжалаир, господин мой. Я не знаю свархов, и мне нечего жалеть их. Я воин, так меня воспитывали. А воин имеет право сражаться и покорять слабых. Свархи - наши данники, значит, они слабее. В чем же мне сомневаться? Темник спрятал усмешку в седые усы. Хорошо быть молодым, отчаянным и самонадеянным до дерзости, и верить, что мир готов упасть к твоим ногам переспелым плодом. Лечится, как правило, серьезным столкновением с настоящим врагом, после чего наивный щенок либо отправится к Тенгри, либо начнет умнеть. - Ладно, ступай к себе, Мэргэн. Твой отец и Алтанбек-нойон хорошо тебя воспитали. Юноша просиял и галопом ринулся обратно в реку, перескочив ее чуть ли не в два прыжка. А темник Хулагу, отдав приказ двигаться тумену Тулуя, наконец, въехал а реку и сам. Вот погрузились в воду толстые мохнатые ноги его саврасого жеребца, вот уже буруны бьются о его грудь и бока, как о скалу, а вот теплая летняя вода лижет бедра всадника. Сквозь броню и толстый кожух под нею даже и незаметно, теплая вода или холодная. Оно и к лучшему. В молодости Хулагу было нипочем переплыть на коне Великую реку в ледоход, когда кругом еще плавают нерастаявшие льдины. Это в порядке вещей, так и подобает чжалаирскому воину, но сейчас он, пожалуй, слишком стар для такой переправы. Не без труда вскарабкавшись на тот берег, оказавшийся неожиданно крутым и высоким, темник Хулагу взял лук и пустил высоко в небо сигнальную стрелу с особым "поющим" устройством. Она мерно загудела, привлекая внимание чжалаиров. Обернувшись к своему полководцу, они увидели, как над его головой поднимается бунчук из семи черных хвостов. С диким воплем: "Хуррагх!" передний тумен - Алтанбеков, - бросился навстречу врагу... И еще кое-кто видел начало ордынской атаки. Едва ливень стрел осыпал порядки сварожского воинства, собирая свою обычную жатву - падающих замертво, бьющихся в агонии людей и коней, - из-за холмов показался другой полк и стремительно двинулся наперерез Алтанбеку. Видно было, как на солнце сверкает их броня. У Хулагу даже заслезился единственный глаз, так больно было смотреть... А кто там позади, что за маленькие фигурки с копьями расходятся в разные стороны, готовясь ударить с боков?.. Хулагу-нойон чуть не вырвал себе седые усы, видя, что глаз его не подводит. Пешцы! Пешая свархская рать все-таки подоспела вместе с конной, когда их уже перестали ждать! В чем-то его разведчики допустили ошибку. Никогда не следует недооценивать противника. Но Хулагу и его военачальники не очень-то встревожились и теперь, встретившись на поле боя с полной сварожской ратью. Подумаешь, пешцы! Им отродясь было не одолеть ордынской конницы, она сама всегда прорывала их ряды, выкашивая половину их строя своими стрелами прежде, чем доходило до рукопашной. Медлительной, неуклюжей пешей рати не уйти от конницы. Сейчас доблестные чжалаирские тумены стеснят полки свархов, заставят конников топтать свою же пехоту, окружат всех, истребят князей и полководцев, остальных захватят в плен. Тысячи или десятки тысяч черных стрел падали с неба смертоносным дождем, рассекали воздух, со свистом проносились над головами всадников в Большом Полку, мчащихся навстречу врагу. Ударялись о щит, о доспехи воинов, вонзались в тело, исторгая крики и стоны, тут же тонувшие в неистовом грохоте битвы. - Прикрыться щитами! Глаз не жмурить! - хрипло прокричал воевода Зимин, обернувшись к воинам, и тут же выдернул стрелу, ударившую в наплечник, но не сумевшую его пробить. Здесь, в Большом полку, был сейчас и Кудеяр, мчавшийся на своем вороном Мраке бешеней всех. Он видел, как вокруг падают скошенные стрелами люди, сам поймал на щит несколько стрел, но смерти не боялся. Как будто не верил, что может погибнуть, не успев сразиться ни с одним чжалаиром. Такого просто не могло статься. Уж принять бой с проклятыми ордынцами-то он заслужил, всей своей жизнью. И, когда рядом мелькнуло смуглое лицо, разинутое в боевом кличе, Кудеяр перехватил копье покрепче и ударил им в шею чжалаиру, под застежками шлема.У воина хлынула горлом кровь, и он свалился с коня. Вытащив копье, Кудеяр огляделся. Кругом уже кипела сеча. Под ноги его коню свалился еще один зарубленный чжалаир. Перескакивать через труп было некогда, и Кудеяр пустил коня напрямик, целя копьем в следующего противника... - Хуррагх! - гремел над рекой Стрелкой боевой клич чжалаиров, памятный со времен Ерден-хана. Никто в Сварожьих Землях не пожелал бы услышать его вот так, против себя. Но все сильнее креп, накатываясь приливной волной со стороны холмов, иной, сварожский клич, в котором выплеснулась, наконец-то, застарелая ненависть к Орде: - Бей проклятых!.. Там, где столкнулись две конных лавы, закипела бешеная сеча, кровавый котел. Казалось, все его участники желают лишь одного - чтобы никто оттуда не вышел живым. Алтанбек-нойон посылал в бой одну тысячу за другой, они дрались упорно, не успевая рубиться, но не уставал и противник. В это трудно было поверить, видя, сколько воинов в Большом полку уже лежат, исстрелянные, изрубленные саблями. Оставшиеся стояли насмерть. - Это мунгусы, не люди! - кричали нойоны, собравшись к темнику Алтанбеку. - А хоть бы и мунгусы! - возразил тот, сверкая желтыми тигриными глазами. - Нам здесь отступать некуда - река за спиной. Хулагу постарел, он делает ошибки. Если мы выберемся, я скажу повелителю.. Легкая метательная сулица, брошенная медведицким ратником, вонзилась в грудь ордынскому темнику, пробив черненый с золотом доспех. Но уже ринулись в бой тумены Сунгура и Шоны, и их встретил Запасной полк, во главе с великим медведицким князем и Брониславом Зеленоградским. Князь Лютобор Медведицкий бросился в бой, не чувствуя под собой земли, ему казалось, что у его Рыжегривого выросли крылья. Его пытались остановить враги, и он рубил их мечом, потому что для копья места уже не оставалось. Вот сразу трое чжалаиров бросились навстречу, видимо, узнав великого князя. Налетели, пытаясь окружить, но одного сразу принял на себя Светловой, второго - Мстиша. Однако великому князю достался сильнейший из противников, судя по богатым доспехам, знатный нойон. Левой рукой он владел так же хорошо, как правой, и стремительно перебрасывал саблю из одной руки в другую, так что великому князю приходилось следить, не отрываясь, чтобы заметить, с какой стороны будет удар. Лютобор был вынужден уворачиваться от ударов, едва успевая закрываться или принимать удар на щит. Пару раз обоерукий чжалаир все-таки задел князя, а сам был все еще невредим. Наконец, великий князь улучил нужный момент, и, когда его противник в очередной раз менял руки, он наотмашь ударил его поперек плеча, напрочь отрубая плечо вместе с рукой. Вторым ударом в шею добил корчащийся и вопящий обрубок, источающий потоки крови. И поспешно отвернулся, облизывая губы и чувствуя на них соленый привкус. От вида этого трупа великого князя почему-то замутило, а ведь сколько видел смертей, и сам убивал. Наверное, обоерукий нойон сделался ему как бы уже не совсем безразличным врагом, а гибель его была особенно жуткой. Впрочем, на войне она красивой не бывает... Опомнившись спустя мгновение, великий князь помчался дальше сквозь строй ордынцев, казалось, отступающих перед ним. - А ведь, Лютобор Мстиславич, бьем ордынцев-то! - воскликнул он, приподнявшись на стременах и оглядываясь по сторонам, где кипела ожесточенная свалка. - Пока еще только учимся бить! - Яргородец только что зарубил еще одного чжалаира и поднял окровавленный меч. Синие глаза его ярко и горячо блестели под сводом шлема. - У Улзия спросим потом, как будем готовы! Великий князь стоптал конем очередного противника и огляделся по сторонам, где ожидали своей очереди пешие рати. Он глядел со склона холма и видел оттуда последний, еше не вступивший в бой, ордынский тумен, а за ним - безмятежно голубеющую в солнечном свете реку. - Спросим и у него, Лютобор Мстиславич, непременно спросим! - рассмеялся Лютобор Медведицкий. С вершины холма темник Хулагу смотрел вниз, на поле боя. Он пустил в атаку остальные тумены - Сунгура, Тулуя и Шоны, и теперь спокойно ждал, когда они сделают свое дело. Сейчас, когда ордынские стрелы потоком обрушатся на свархов, неся гибель и смятение, воины затем окружат уцелевших, изрубят в кашу всех, кроме тех, кого захватят в плен. И уж никак не пешей рати сдержать их неистовый натиск. Им, пешцам, и деваться будет некуда, пусть мечутся в ужасе, пусть проклинают безумных князей, втравивших их в самоубийственную войну. Так бывало уже сотни раз, в самых разных краях, где воевала Орда. И сейчас все пойдет заведенным порядком, иначе нельзя... Своим единственным глазом чжалаирский полководец видел, как пешие воины разом подняли высокие щиты, выкрашенные красной краской. "Будто сердца" - подумалось ему. И в том, как слаженно и точно выполнили они это действие, закрываясь от стрел, Хулагу почудилось нечто новое. Не ожидал он от свархов такого правильного боевого порядка!.. Передние ряды дрожали от напряжения, но стояли на месте, как вкопанные, выставив копья навстречу мчавшейся ордынской коннице. У второго ряда, стоявшего за ними в шахматном порядке, копья были длиннее, у третьего - еще более длинные и тяжелые, так что они могли ими орудовать прямо со своего места, через головы передних. У последнего, пятого ряда, копья были такой величины, что их приходилось ложить на плечо стоявшим впереди. Это по замыслу первого воеводы, князя Лютобора Яргородского, придумали воссоздать древнюю марцийскую фалангу. Хитроумный яргородский князь много читал о войнах прежних времен, и, если видел что полезное у иноземцев, нынешних и древних, не стыдился перенимать, вносить изменения в привычный боевой строй. Но именно здешнему, сварожскому духу предстояло оживить это красиво выглядящее на пергаменте построение, вложить в него плоть и кровь, вдохнуть бессмертную душу, горящую любовью к родной земле, - лишь тогда можно было надеяться, что сдержат врага. В первом ряду пешей рати стоял Сувор, сын зодчего Клёста. Он, как и все, поднял копье наизготовку и закрылся щитом. И как раз кстати - в то же мгновение в щит вонзилось столько стрел, что он стал намного тяжелее. А стоявший справа рядом с Сувором зеленоградский паренек промедлил, не успел закрыться вовремя. И тут же сразу несколько стрел с черными древками ударили ему прямо в лицо, почти что напрочь снося голову. Поток горячей крови хлынул в разные стороны, обдал Сувора, точно варом, и он судорожно сглотнул, увидев, что осталось от стоявшего рядом парня, мгновение назад такого же живого и здорового, как он сам. Ноги подкосились от слабости, в голове осталась только одна мысль: "Значит, вот она, смерть. Вот как на войне убивают..." - Держать строй! - крикнул, казалось, совсем рядом воевода Лисин, и от этого окрика Сувор пришел в себя. Сердце его еще бешено колотилось, руки вспотели, но рассудок уже возвращался к нему. Выглянув из-за щита, Сувор увидел совсем рядом, за тучей стрел, темную лавину всадников, их смуглые лица под уплощенными сводами шлемов. Будто молния, сверкнула мысль: "Это же они - те самые, что похитили мою мать, я пришел узнать о ее судьбе, а сам прячусь, как заяц?!" И он, выпрямившись, стал искать среди чжалаиров знакомые лица. Может, вон тот, с черными вислыми усами, был там в тот день? Или этот? Нет, этот, вроде, моложе... Сувору казалось - он сразу узнает чжалаира, похитившего его мать, а теперь растерялся, видя столько разных лиц. - Хуррагх! - с воем и рычанием налетел чжалаирский строй. - Бей проклятых! - скомандовал воевода Лисин, и первым ударил копьем в живот ближайшего чжалаира. Ровный частокол копий встретил тумен Сунгура на левом крыле, и такой же прием ожидал и Шону с Тулуем - на правом. Пять рядов разом ощетинились длинными копьями - не подходи! Уже корчились, пронзенные копьями, первые ордынские всадники, метались от боли лошади, топча своих. Сувор ударил копьем, как ему учили, целя в живот мчащемуся навстречу всаднику. В последний момент тот успел вздыбить коня, и копье вонзилось в конское брюхо. Обезумев от боли, конь рванулся прочь, сам освобождая копье, сделал прыжок и рухнул, источая потоки дымящейся крови, заодно подмяв всадника. Обрызганный кровью, как на бойне, Сувор уже едва замечал творившиеся повсюду не менее жуткие сцены. Перехватив копье покрепче, повел хрустнувшими от напряжения плечами, целясь навстречу новому всаднику, выраставшему, казалось, до облаков. В это же время чжалаиры принялись теснить пешую рать, давили конями, стараясь прорвать длинник, ощетинившийся копьями, как еж. Воеводу Лисина зарубили, погиб и заменивший его тысячник. Однако пешая рать все равно стояла, связав движения противника. Она редела, сварожские воины гибли, уже многие из них остались лежать под своими щитами, на которых будто запеклась алая кровь. Но и ордынцы несли не меньшие потери. Там, где они прошли, громоздился вал из людских и конских трупов, из-под него текли кровавые ручьи. Вот, совсем близко, проскакал темник Сунгур, подбадривая своих воинов. Но и сварожский строй, хоть и более чем наполовину выбитый, качнулся вперед, и сразу несколько копийщиков взметнули кверху пронзенное тело ордынского темника. А главный ордынский полководец, Хулагу, не мог поверить своему единственному глазу. Его непобедимые тумены лишились обычной подвижности, каким-то пешцам удалось связать их движения, и теперь стремительная конница превратилась в малоподвижный таран, упрямо колотящий лбом в стену. Он видел, что они несут огромные, недопустимые потери. - Беда, мой господин! Алтанбек убит, Сунгур убит, много других знатных нойонов также погибли, не говоря о простых воинах! - его вестовые толпились вокруг, как стая воронов, приносящих черные вести. Хулагу сделал знак знаменосцу поднять выше семихвостый бунчук. Его собственный тумен, сильнейший из пяти, пока еще не принимал участия в сражении. Полководец собирался послать его вперед в решающий час, чтобы закрепить победу. Но теперь уж приходилось спасать то, что еще возможно, им было не до гордости. Когда бунчук взметнулся над головой, темник пропустил вперед половину грохочущего копытами в облаке пыли строя, и сам со своей личной тысячей двинулся вперед, едва заметным на глаз движением колен понукая коня скакать быстрей. Находясь в гуще битвы, Лютобор Яргородский узнал об этом сразу и сказал великому князю, с которым держался рядом: - Последние свои резервы ввел в бой Хулагу. Лютобор Медведицкий отер пот с лица, со скорбью оглядел поле боя, заваленное телами погибших и раненых. - То хорошо, конечно, да мы-то уже давно всеми силами воюем. И меньшей кровью, видно, Орду не одолеть... Почувствовав поддержку свежих сил, ордынцы удвоили натиск. На правом крыле темник Тулуй собрал свой сильно потрепанный тумен и, прорвав пешую рать, ударил в бок Запасному полку. Оглянулся хищным взором, ища на поле боя кого-нибудь из медведицких полководцев, и встретился с князем Аджаровым. Тот выхватил саблю, зная все чжалаирские повадки не хуже сварожских. При виде него мурза Тулуй оскалился. - Ха! Кажется, потомок ордынского перебежчика, лижущий сапоги медвединцам? - воскликнул он. - Твои предки были слугами у моих! Пожелай я вернуться в Орду, ты сочтешь за честь седлать мне коня! Но Медведица для меня лучшая родина! - грозно ответил князь Ратисвет, скрестив сабли с темником. Два булатных клинка, с одинаковой легкостью рубящих шелк и лучшую сталь, столкнулись, выбивая целый сноп искр. Оба противника искусно владели оружием, и никто не мог решить, чей будет верх. То съезжаясь вплотную, то пригибаясь в седле и уворачиваясь от ударов, они кружили по полю боя. У обоих глаза горели боевым азартом. В эту минуту особенно видно было, что они все-таки состоят в родстве. Наконец, дело решил случай, как обычно бывает, когда сталкиваются равные противники. Конь князя Аджарова споткнулся, налетев на один из трупов, в изобилии устилающих землю. И чжалаир обрушил саблю ему под ключицу, туда, где кольчуга была дополнительно усилена стальными пластинами. Но и они не удержали удар: сабля рассекла их, а за ними живое тело. Князь Ратисвет покачнулся в седле, уцелевшей рукой цепляясь за луку седла, удерживая последние искры ускользающего сознания, тогда как жизнь уходила из него вместе с кровью. Он увидел, как Тулуй, радостно усмехаясь, нагнулся забрать саблю, все еще торчащую в его доспехе. И, когда тот был совсем рядом, умирающий Аджаров всадил саблю в живот темнику. Тот, страшно захрипев, свалился на землю, головой к своим. А сварожане подхватили тело своего князя и увезли прочь. Но, даже теряя своих вождей, ордынские тумены оставались боеспособны. В каждом тумене начальник первой тысячи мог при необходимости заменить темника, и в каждой тысяче самые опытные сотники могли замещать тысячника. Лишившись командиров, они все равно продолжали выполнять свою задачу. Но тут их встретило столь ожесточенное сопротивление, что все их усилия ни к чему не приводили. И сам Хулагу, введя в бой последний тумен, не мог переломить ситуацию. Никак не удавалось прорвать строй сварожан, ни пеший, ни конный. Нет, не просто не удавалось, но чжалаиры, кажется, начинали выдыхаться, лишенные обычного степного простора, затиснутые в узкое пространство между речным берегом и воинством свархов. Видя это, Хулагу готов был рвать волосы на своей седой голове. Как это он мог позволить себя завлечь в такую ловушку? Как сумели основные силы свархов подойти незаметно для его разведчиков? Хулагу знал, что Улзий не простит ему позора, и не думал отступать, желая лишь победы - или смерти. Чье-то случайное копье, нацеленное рукой неизвестного ратника из Медведицы, Зеленограда, или Соболевска, или Пшеницы, или любого другого города, вонзилось в голову темника Хулагу, пробив золоченый шлем, расплескав кровь и мозг. Тот обмяк в седле, навсегда смежив единственный глаз. Никто так и не узнал, кому довелось поразить ордынского полководца. И без того ясно было, что любой сварожанин охотно нанес бы смертельный удар темнику Хулагу, одному из самых опасных врагов Сварожьих Земель. А сварожане, чувствуя близкую победу, рвались в бой все яростнее, тесня чжалаиров все ближе к воде. И конные, и пешие рати стекались туда, к самому берегу Стрелки. Круг смыкался все тесней, и чжалаиры, ошеломленные своим поражением, поняли, что им остается выбор лишь между водой и медведицкими мечами. Тут произошла и еще одна встреча, мало кем оставшаяся замеченной, но важная для ее участников. Вместе с пешим полком оттеснив сюда чжалаиров, Сувор столкнулся на берегу Стрелки с другим юношей - полукровкой Мэргэном. Тот потерял в бою коня, но отступал лицом к врагу, с саблей в руках. Сцепившись с ним, Сувор сбил с чжалаира шлем и подшлемник, и теперь лишь мягкие темно-русые волосы защищали ему голову. - Ты что? Наш, что ли? - недоумевающе спросил он. Мэргэн закрывался саблей, но сам продолжал пятиться: сабля против копья - ненадежная защита. - Я - чжалаир по отцу и по роду! - гордо отвечал он. Но Сувор продолжал наступать, не сводя взора с серо-голубых глаз юноши, почему-то показавшихся ему до боли знакомыми, хоть он точно никогда не встречал его прежде. - Погоди! А откуда ты знаешь наш язык? - воскликнул он, совсем уже забыв, что перед ним враг. Оглянувшись, Мэргэн увидел, что отступать некуда. За спиной начинался речной обрыв. - Моя мать научила меня свархской речи! - крикнул он и с громким плеском прыгнул в воду. И как раз вовремя - не прыгни Мэргэн сам, его бы спихнули другие чжалаиры, притиснутые к реке копьями сварожан. Конные и спешенные, лишившись коней, они никак не могли прорвать окружение, а сварожане теснили их все сильней, становилось трудно дышать, начиналась давка. И вот, сперва по одному, по два, затем целыми десятками и сотнями чжалаиры стали прыгать в воду. К счастью, нынче в Орде учили плавать, но, когда вся река запомнилась плывущими людьми, выбраться было трудно. Слабых подминали, и они уходили на глубину, откуда им было уже не пробиться сквозь заслон из плывущих тел, не вдохнуть глотка воздуха. Раненые и тонущие хватались за здоровых, те отталкивали их, чтобы выбраться самим. Узкая Стрелка превратилась в кипящее людское море, а с берега все летели новые чжалаиры, еще живые и мертвые, сброшенные вниз победителями. Темник Шона, последний из ордынских военачальников, готовился прыгнуть в воду, но тут ему преградил путь князь Бронислав Зеленоградский, возглавлявший преследование. Узнав его, чжалаирский темник с надеждой протянул руки. - Сдаюсь! Сдаюсь тебе, князь. Лучше к вам в плен, чем перед Улзием отвечать, - торопливо произнес он. Бронислав замер на миг, думая, как бы сейчас велел поступить его брат. Но, припомнив кое-что из прежних войн с чжалаирами, взъярился. - В плен? Тебя? А помнишь, как вы на реке Хмеле сварожских воинов, застигнутых врасплох, загоняли в реку, топили, стреляли по плывущим? Вот теперь сам похлебай водичку! С этими словами Бронислав выхватил меч и снес голову Шоне. Обезглавленное тело последнего ордынского темника упало в воду, по ней расплылись широкие круги. А откуда-то с берега уже доносился громкий ликующий крик: - Можно ведь, оказывается, Орду-то бить, ребята! Можно! Уцелевшие на Стрелке чжалаиры, похожие больше на бездомных бродяг, чем на воинов, с трепетом поведали свои вести Улзию. "Кровавый темник" сидел неподвижно, бледный как мел. Окружающим на миг показалось, что он сейчас рухнет замертво, затем - что прикажет всех казнить. Более робкие стали отползать, страшась гнева повелителя. Поспешил скрыться и перебежчик Тихомир Зимин, боясь, что с него спросят, как с ближайшего сварожанина. Собравшись с силами, Улзий прошипел сквозь зубы, ни к кому не обращаясь: - Так... Жить свархам осталось лишь до того, как я соберу все силы Орды. На сей раз я сам поведу войска, и никому не будет пощады!