Искупление

Мы воспринимаем жизнь и ее уклад в целом весьма поверхностно. Вещи, которые когда-то казались нам совершенно обыденными, в какой-то момент становятся удивительными и главными во всем нашем существовании. Мы начинаем жить заново, видим мир иначе, смотрим на некоторые ситуации под другим углом. Взрослеем. Я повзрослел, когда увидел у нее на щеке шрам в форме полумесяца. И ямочку над левым уголком губы, когда она улыбалась. В какой-то момент я совершенно ясно осознал, что следы улыбки других — обычные впадины и изъяны тела. Она не была идеальной девушкой, и ее лицо никогда не было эталоном ухоженности и внеземной красоты. По утрам я видел, как она носится от зеркала к зеркалу и трясет пушистой копной волос в попытках уложить их по плечам, в конечном итоге оставляя себя во власти психов и завязывая высокий пучок. Девчонка давила прыщи на лбу и на ночь прижигала их какой-то дешевой жидкостью. Но я все равно считал переплетение ее веснушек и маленьких шрамов на лице искусством. Ее друзья не знали, что она любит горячий чай, просто потому что кружка греет руки. Она не любила жару, но обожала держать пальцы рук и ног в тепле. Я замечал это в течение многих месяцев и только под конец осознал, как важны были эти простые мелочи. Девчонка вся состояла из маленьких и незаметных для людей загонов и желаний, которые вкупе создавали потрясающий эффект. В противоречиях заключалось все ее природное обаяние. Те долгие месяцы, что мы провели с ней как бы вместе, но в то же время беспрекословно раздельно, заставляли меня как будто впадать в инсомнию. Наше пребывание почти-в-паре было настолько запоминающимся, что раздельные ночи неизменно протекали слишком быстро, снова сменяясь светлым утром. Она была утром. Каждого дня. Светилась нежными оттенками розового и бронзового, оставляя блики на моей коже. Девчонка носила исключительно серебро, которое в лучах солнца облачалось в теплые тона. Ее друзья не знали, что она ненавидит золото и предпочитает ему холодный металл, потому что серебряный блеск был единственной деталью чистой крови аристократки в ней. Я знал. Знал, что она хотела хотя бы немного добавить себе интеллигентного лоска. Я видел ее настоящей и никогда не скрывал, что россыпь вечерней печали и апатии в ее глазах делала ее похожей на слащавую героиню глупых маггловских фильмов. Но даже это в девчонке со временем приелось и стерпелось, затмеваясь пеленой восхищения ее томным взглядом. В ее глазах скрывалась бесконечная река страданий и тяжестей судьбы, которые она, несомненно, придумывала себе сама. Я никогда не мог согласиться с тем, что в целом она была неплохой девушкой. Такой, которую можно было рассматривать в качестве удачной партии для себя. С самого начала и до конца я понимал, что наши взаимоотношения обречены. Их конец изначально был предрешен: ее нежные чувства должны были разбиться о стены моего безразличия. Стены, которые я упорно выстраивал не один год. Я отрицал любую возможность сблизиться с ней в человеческом, душевном смысле. Ее эмоциональное состояние не давало мне спокойно жить, а взрывной характер напрочь убивал зарождающиеся периодически внутри моего сердца (а сердца ли вообще?) чувства влюбленности. Я знал, что не любил ее. Ни в первые дни, ни в последнюю минуту, когда она, вдруг, улыбнулась мне измученной, разбитой улыбкой и молча вышла из комнаты. И больше не вернулась. Отрицание сжирало меня заживо и одновременно помогало справиться с агонией от нехватки всех тех качеств, что я так упорно в ней ненавидел. Несогласие с очевидными фактами на какой-то период времени помогло мне забыть о всепоглощающем чувстве одиночества и нехватки контактов с людьми. Каждую ночь я ложился спать с твердой мыслью в голове о том, что ничего не было. Терять было нечего. Мы просто заигрались, не более того. А потом я проснулся среди ночи в припадке ужаса от кошмара, в котором она трахалась со своими бывшими. И понял, что самообман перестал помогать.