Жнец Дэртон-Бриджа

9 сен, 2018. Вс.

Мордериго

      Я старательно черной краской вывожу веточки на рыжем фоне, когда дверной звонок отрывает меня от этого занятия. Спускаюсь вниз, попутно накидывая халат — не хватало, чтобы кто-нибудь опять оценивал мои единороговые штаны.       На пороге стоит Бриджет.       — Привет, Мордочка, — она наклоняется и чмокает воздух возле моей щеки.       — Привет. Какими судьбами?       — Друзья не смогли приехать, и я придумала, как совместить приятное с полезным.       — Ага, и чем-то занять меня, — смеюсь я и впускаю ее.       — Ты один?       — Как всегда.       — Жаль, — она морщится и раздевается в коридоре. Я в это время иду на кухню и делаю ее любимый чай с корицей.       — Так, и чем ты решила меня увлечь?       — Ну, я напечатала фотки, которые мы сделали на кладбище, и решила поделать с тобой наш журнал-газету для Сабле. И заодно поинтересоваться у тебя, пригласишь ли ты кого-нибудь на праздник или нет.       — А кого мне приглашать? — я устраиваюсь с кружкой. — Кроме тебя у меня никого нет, а ты явно будешь с Карлом.       — Если этот нигга опять не надует меня, — цыкает Бриджет. Я посмеиваюсь.       — Значит кандидатов у тебя нет?       — Нет.       — А мне кажется есть.       — В смысле?       Бриджет выдерживает драматическую паузу, а потом выдает:       — Пригласи Сабле.       Я чувствую, как кровь приливает к щекам.       — Какого еще Сабле?       — Робера де Сабле, — Бриджет закатывает глаза.       — Ты что, с дуба рухнула? Я не могу пригласить Робера, тем более, что я прихожу на Фестиваль…       — Да, под конец, знаю, — она снова закатывает глаза. — Но может, хотя бы в этом году ты поменяешь правила игры и перестанешь прятаться? Ты имеешь право на праздник. Я понимаю, что ты не хочешь, чтобы из-за тебя был срач, но все же… Черт возьми, Сабле! Теперь у тебя есть Сабле, и он крутой, и ты… ну…       Она вдруг мнется. Мое сердце начинает колотиться так, будто я выхлебал несколько банок энергетиков сразу.       — Договаривай.       — Ты ему явно интересен, — Бриджет скрещивает руки на груди.       — С чего ты взяла?       — Вчера он меня о тебе расспрашивал, и он очень переживает, что ты совсем один.       — Я не один, у меня есть ты.       — Мордериго, это очень мило, но… — она замечает мое выражение лица. — Слушай, не куксись. Я понимаю все, но я просто не хочу, чтобы ты игнорировал свой взаимный интерес к Сабле.       Краснею.       — Я подумаю, стоит ли его пригласить, — кажется, я говорю слишком сдавленно, но Бриджет не реагирует. — Пойдем лучше заниматься его проектом, а то в пять я ухожу на мессу.       — О боже, и тебе не надоело?       — Я тебя с собой не зову, — злюсь я на то, что она опять выражает скептицизм к тому, что я верующий, хотя прекрасно знает, что мне это не нравится. Бриджет примирительно поднимает руки, и я приношу со второго этажа лампу и все то, что уже успел сделать вместе с материалами. Неудобно каждый раз это все раскладывать, да еще и в спальне, но никаких моральных сил открыть снова нашу с бабушкой мастерскую у меня нет. Мы с Бриджет устраиваемся поудобнее.       — Что у тебя уже готово?       — Вот. Нарисовал фон с листвой, — докладываю я. — Здесь эскиз «Гнилого яблока» и колеса обозрения.       — Ты уверен, что в год приезда Сабле, на которого все валят, изображать символ гибели Имельды — хорошая идея? — поинтересовалась Бриджет, раскладывая наклейки с осенними листьями, которые вечно откуда-то привозила.       — Не знаю. Но колесо — символ парка, в котором каждый раз проходит Фестиваль. Мне кажется, нельзя его выкинуть.       — Тогда есть идея — поместим на обложку маленькую заметку про Имельду и память о ней, напишем, как скорбим по девчуле, которую даже не знали.       Я киваю и уже смело обвожу тонкой кисточкой набросок. Колесо у меня тут бирюзового цвета, но его каждые полтора года перекрашивают, и сейчас оно на самом деле грязно-оранжевое. Но понятно, что иначе оно тут просто сольется.       — Ты узнал что-нибудь новое о деле Сабле? — интересуется Бриджет, вырезая леттеринговые буквы. Каллиграфией я не владею, более того, у меня отвратительный почерк, поэтому я всегда прошу подругу делать при необходимости все буквы и надписи в фотошопе.       — Мы ходили в трейлерный парк, смотреть фургоны.       — Зачем?       — В таком фургоне можно легко спрятать труп, орудие убийства и тд. Если мы завтра соберемся втроем, я расскажу, что мне удалось выяснить.       — Заинтриговал, заинтриговал…       — Не хочу два раза объяснять одно и то же.       — А может, чатик создадим для этого?       — Если Робер будет не против.       Какое-то время мы молчим, расклеивая марки, деревянные вставки и декоративные ленты. Потом Бриджет решается:       — Это не отвалится?       — Нет, у меня клей хороший, — я показываю ей тюбик, и вдруг меня охватывает чувство дежавю. Вспоминаю, как осматривал следы клея на обуви Робера и бегу наверх, игнорируя вопросы.       — Смотри, — я показываю Бриджет панно, которое я начал делать. — Видишь? Этот клей оставляет белые следы. Клей, который я видел у Робера — желтые. Мы должны собрать как можно больше образцов, и сравнить это с клеем на объявлении.       — Ну жги, клеевой Шерлок, — фыркает Бриджет.       — Вот ты ржешь, а это на самом деле имеет смысл, — занудствую я. — У нас ведь нет сетевых магазинов, доставка из других городов сюда тоже практически не ходит. Поэтому прислать что-то можно только по почте через Амазон, Алиэкспресс или Ибей. В лучшем случае ты можешь получить заказ оттуда через две недели, а учитывая, что к нам сюда доставляют все через пень колоду, то в среднем выходит где-то месяц. И то, если продавец вообще согласится что-то присылать в эту задницу. Понимаешь, о чем я?       — Типа ради клея убийца бы не стал делать заказ, а потом ждать?       — Почти, — я делаю умное и загадочное лицо.       — Но сейчас ты, конечно же, ничего не расскажешь?       — Сначала я хочу проверить теорию, но мне все время некогда заниматься этими листовками с угрозами. Вечно вылезает что-то новое, что дико отвлекает, потому что требует куда большего внимания. То Бесси, то кулон, то бытовуха, например, вот этот проект…       — А то тебе надо лоб обивать об пол, разговаривая с несуществующим мужиком, — фыркает эта кукушка, но я намеренно игнорирую подкол. Если моя гомосексуальность чему-то и научила меня, так это тому, что никогда не надо ввязываться в спор с человеком, который заранее настроен в чем-то против тебя.       — Поэтому я предлагаю побыстрее доделать нашу с тобой часть работы для Робера, и тогда я, наконец, займусь этими объявлениями.       Бриджет пожимает плечами, поняв, что подстегнуть меня не удалось.       — Вот фотки, которые я наделала.       — И ты реально хочешь клеить фото с могил на газету? — беру первую же попавшуюся фотку — на ней надгробие Бенни.       — Мордериго, я просто напечатала все, — она закатывает глаза. — Я дала Джорджу свой телефон и сказала, чтобы он просто напечатал все фотки из папки «Камера», которые я делала за последнюю неделю, и все. Я не смотрела, что он печатает. Просто еще до задания я снимала очень много всего, поэтому решила, что что-то может понадобиться.       — Я могу забрать что-то для дневника?       Она кивает. Мы садимся перебирать фото, и я вдруг обращаю внимание на некую странность.       — Что это?       Фото с могилой Имельды напечатано на самом крупном формате из всех, поэтому в листве деревьев, куда уходят голова и крылья ангела-памятника, я замечаю, что с ветки спускается вязаная кукла, изображающая висельника — она подвешана за шею и одета в платье, поверх которого — маленькая курточка.       — Покажи мне эту фотку на телефоне, я хочу увеличить, — требую я.       — Что там такое?       Молча показываю ей на фигурку, а пока она изучает печатное фото, я смотрю на кадр в ее телефоне.       — Вязаная игрушка, видишь? Одета в точности как Имельда в день, когда ее последний раз видели. Тут, кажется, какие-то украшения на ней…       — Мордре, смотри, — Бриджет пихает меня и протягивает фотку могилы Бенни Клигана. На той, где дальний план, я вижу в ветвях что-то, что я со своим никудышным зрением поначалу принял за какой-то улетевший воздушный шар или даже плод.       — Тоже игрушка висельника, только в полосатой футболке, в которой всегда ходил Бенни.       Мы переглядываемся.       — Ты думаешь о том же, о чем и я? — наконец спрашиваю.       — Мордериго, только не очередной поход втроем на кладбище, пожалуйста, — Бриджет закатывает глаза.       — Мы должны срочно сходить, — я поджимаю губы.       — Если мы будем постоянно таскаться пялиться на могилы, это будет выглядеть как минимум странно и подозрительно, — вздыхает она.       — Да, но игрушки могут уже убрать, если вообще не убрали.       — Даже если нет, Мордре, что это даст? Ты отнесешь их в полицию, и что? Вдруг это так кто-то выражает печаль от потери Имельды и Бенни от рук Жнеца?       — Я должен узнать, есть ли эти игрушки на могиле Роджера и Мэрриса, — вскакиваю.       — Что это даст? — куксится Бриджет.       — Как ты не понимаешь! — взрываюсь. — Из этого можно сделать просто уйму выводов в зависимости от того, будут игрушки или нет!       — И какие выводы?       -… А если мне даже удастся снять пару из них, то я, может, смогу понять, кто их сделал! — я игнорирую ее скептицизм и взволнованно бегаю по комнате.       — Хорошо, хорошо, — Бриджет примирительно поднимает шоколадные руки. — Договорились, пойдем на кладбище завтра после пар. Но с условием.       — С каким?       Она хитро смотрит на меня, а потом выдает:       — Ты прекратишь бегать по углам и пригласишь Сабле на Фестиваль.       Повисает пауза. Недовольно смотрю на нее, скрестив руки на груди, а потом роняю:       — Ладно, на кладбище иду один.       Она косится меня блестящими черными глазами.       — Шантаж — уголовное преступление, — отмечаю я.       — Ага. А вы оба — два идиота.       — Почему тебе надо, чтобы мы пошли вместе на этот Фестиваль?       Бриджет вздыхает:       — Смотри. Он одинок. Ты одинок, — она складывает пальцы уточками и я, поняв, что она намеревается изобразить поцелуй, останавливаю ее жестом.       — Ой, а как мы покраснели…       — Все, хватит! Давай заниматься делом.       Она пожимает плечами, и мы возвращаемся к газете. Больше Бриджет никаких запретных тем не поднимает, и я за это ей безмерно благодарен. В четыре тридцать мне приходится с ней попрощаться — я собираюсь на мессу.       Молиться я всегда хожу в самой простой одежде, обычно в черной. И в этот раз не изменяю своей привычке, и оттого сам похож на викария. Только белого квадратика не хватает на шее. Но несмотря на мои темные одежды, я все равно резко выделяюсь среди прихожан.       Я успеваю приехать за десять минут до мессы, поэтому прохаживаюсь по церкви, ставлю свечи возле икон за упокой. За здравие молить — так мне не за кого… Если только за Робера помимо Бриджет. И все. Мне неловко, что этот мой бланк почти пустой, за то тот, где молитвы об упокоении, заполнен донельзя. Опускаю бланки в специальный ящичек. За этим занятием меня застает отец Рэй.       — Добрый вечер, мистер де Кенуа.       — Здравствуйте, — я улыбаюсь ему.       — Рановато вы сегодня.       — Я думал, не успею.       Рэй склоняет голову, как послушная овчарка, и внимательно смотрит на меня.       — Вы еще никогда не опаздывали.       — Это потому, что я прихожу по выходным.       Мы негромко смеемся, но наш смех звучит в сакральном месте как-то неуместно, неестественно и жутко, поэтому быстро смолкает. Расходимся на свои места — я сажусь на скамью, а Рэй становится у кафедры и ждет остальных прихожан. Сегодня их немного, и они предпочитают сидеть на задних рядах, и я становлюсь еще более… выделенным, что ли?.. на их фоне.       Пастор приветствует нас и начинает проповедь.       — В эти тяжелые времена нам как никогда нужна помощь и любовь ближнего…       На меня накатывает знакомое мне оцепенение, и я уже просто поддаюсь смеси благоговения, отчуждения от реальности. Проповедь сменяется молитвой, и я пою вместе с остальными прихожанами. Пою так, как обычно хорошо знакомую песню — губы сами шевелятся, уже не нужно насильно вспоминать слова. Я могу позволить себе во время молитвы думать. Думать обо всем: о том, греховен ли я по своей сути, хотя не сделал ничего плохого, о том, зачем я существую, такой странный и непонятный, о Робере, о бесчисленных загадках этого города, снова о Робере…       Я не могу выйти из транса даже спустя какое-то время. Прихожане разбрелись, а я сижу. Вообще-то я всегда задерживаюсь, чтобы поговорить с Рэем, но сегодня на то есть особенная причина, кроме моих метаний.       — Снова хотите поговорить? — спрашивает отец Рэй, закрывая Библию. Смотрю в его серо-синие глаза и краснею. Он снова свешивает голову, как делает всякий раз, когда внимательно слушает, но его волосы от этого слегка выбиваются из-за уха, и я залипаю на это.       — Да, если вы не против.       — Это моя работа — помочь детям Божьим, — он улыбается и присаживается ко мне.       — Многие люди меня стесняются, а вы говорите. Это приятно.       — Можно не записываться на исповедь? — мои губы невольно растягиваются.       — Конечно. Мы же часто с вами разговариваем, правда, мистер де Кенуа?       Краснею. Кажется, меня смущает близость любого симпатичного мужчины ко мне. Или все дело в эмоциях, которые не ушли до конца?       — Да.       — Что вас мучает?       Надеюсь, он не придвинется еще ближе.       — Я так и не привык к тому, что чувствую себя чужим, — признаюсь я.       — О, я думал об этом. Вам просто следует принять, что вы ни в чем не виноваты — вы ведь тоже дитя Божье, каким бы ни было создано, и значит, не просто так.       — Да? А отец Теодор, который был до вас, говорил, что я должен сгореть в аду.       — Неправда. Любить надо любого человека, мистер де Кенуа.       Он смотрит на меня таким песьим взглядом, что меня почему-то тянет расплакаться, будто я шестнадцатилетняя девочка. Мне тоскливо.       — Я давно ведь вам это говорил, — мягко начинает отец Рэй.       — Я знаю. Но я, кажется, так и не свыкся с тем, что я нормальный, — снова тяжелое признание.       — Это пройдет. Вам ведь всю жизнь говорили всякие гадости. Быстро не пройдет, но пройдет ведь. Все будет хорошо, — он меня похлопывает по плечу, слегка пожимает. — Да, и уже я говорил вам — многим нужно осознать, что вы такой же, как и мы.       Вот только я не чувствую себя похожим на других людей. Вот ни разу. Решаю отвлечься от своих чувств и осторожно свернуть разговор на нужную мне тему:       — Я только боюсь, что вы уедете, и нам снова достанется куда менее понимающий викарий.       — Нет, я ближайшее время не собираюсь уезжать, — он смеется.       — Я видел ваш трейлер в парке, и подумал…       — О, нет-нет, он был мне нужен, когда я начал учиться в университете — с родителями не ладилось, и я сказал, что буду жить отдельно. Они тогда мне сказали, чтобы я катился к чертям, а отец наподдал, — он грустно улыбается. Внимательно смотрю на него: у меня родителей не было, а бабушка никогда не обращалась со мной жестоко — когда я баловался, я отделывался шлепками мокрым полотенцем по заднице или лишением чего-то, чего мне больше всего хотелось.       — Я хотел бы это понять, но не могу, — говорю я мягко, чтобы он не обиделся.       — Я знаю вашу ситуацию, Мордериго. И могу сказать, что неизвестно, что лучше — когда родители с тобой…. М-м-м… Конфликтуют, и неважно, есть повод или нет, или же когда растешь сиротой.       Молча киваю.       — А вы так и не выяснили, кто они?       — А как я их найду? Я даже не знаю, что с ними случилось, — пожимаю плечами. — В приюте мне разное говорили — то про то, что они умерли, то просто отказались от меня, кому нужен ребенок-альбинос, это же мороки столько…       — И вы не пытались их найти?       — Даже если бы мог, не стал бы, — пожимаю плечами. — Со мной все равно все время была бабушка, это она сделала меня человеком.       Мне не очень нравится, что разговор сворачивает не в то русло, и я пытаюсь сменить тему:       — А как вы жили в те годы, когда учились в ДБУ?       — Скромно, — он смеется, но я чувствую нотки печали в этом смехе. — Как только может жить студент, которого выгнали из дома и оставили жить в фургончике. Знаете, это сейчас я вспоминаю произошедшее с таким… не знаю, смехом? Вспоминаю легче, чем переживал. Понимаю просто, что на то была воля Господа. А тогда мне было вообще ни разу не весело.       — Да, а еще в те годы погибли Роджер, Имельда и Мэррис… Поражаюсь сам себе, как я ловко свернул на тему расследования.       — Да, я помню тот день. Роджер умер на глазах у всего потока. Резко стал дергаться и задыхаться. Ему сначала захлопали, подумали, что он играет так великолепно. Но его лицо начало… менять цвет.       — А где вы были в этот момент?       — Сидел в зале и снимал все на телефон. Я думал, что снимаю спектакль, на память, а оказалось, снимаю несчастный случай.       — Вы видели Робера?       — Нет. Никто не видел, как он побежал наверх.       — Вы верите, что он убил Роджера и остальных?       — Нет, — Рэй мотал головой. — Я знаю Робера. И дело не в том, что он довольно милый парень, любой убийца носит маску. Дело в том, что Робер, да и, мне кажется, какой-нибудь другой человек, не стал бы убивать Роджера на глазах у всех.       — У вас осталось видео?       — Да.       — Можете мне прислать в Фейсбуке или в Твиттере?       Он кивает.       — А вы считаете, у Робера был мотив убивать Роджера?       — Роджер и «Гарпии» издевались над ним, — он поморщился. — Они и надо мной смеялись, но… по сравнению с тем, как они унижали его, я легко отделывался.       Чувствую, как во мне закипает злость. Вот же скоты!       — И многих они обижали? — стараюсь, чтобы мой голос не дрожал.       — Нет. В основном проверяли на прочность, но их основной жертвой был Робер. Худенький, хрупкий… Конечно, он не мог дать сдачи, выкрутиться, если его ловили. Даже жалко его, правда? Я хотел с ним поговорить, убедить уехать, но вижу, что он меня боится.       — Я могу передать ему, что вы лишь хотите поговорить и не обвиняете его ни в чем.       — Я буду рад.       Он придвигается. По моему телу пробегает дрожь — мне определенно нельзя находиться рядом с такими красивыми мужчинами.       В отличие от Робера, красота Рэя своя, особенная — он маленький, точеный, и весь какой-то треугольный. Робер же… совсем не такой, больше похож на вытянутый прямоугольник.       — Вы присутствовали, когда отец Теодор отпевал Роджера, Имельду и Мэрриса?       Рэй кивает:       — Да, но Имельда и Мэррис были в закрытых гробах.       Я хочу спросить, видел ли он тела до погребения, но вовремя вспоминаю, что тогда Рэй не был священником.       — А вы разговаривали с отцом Теодором? Может, он что-то сказал по поводу того, как выглядели тела?       — Я слышал не от него, а от полиции. Тогдашний полицейский, мистер Ган, обсуждал со своим напарником, что тело Имельды с правой стороны очень сильно повреждено, и что это вообще странно для падения с колеса обозрения, которое вообще в это время не работает.       — А про Мэрриса? Вы слышали что-нибудь про тело Мэрриса?       Я невольно подаюсь вперед.       — Когда его нашли, я уже был помощником отца Теодора, который собирался передать мне церковь и уехать. Он пропал, когда я учился, но мертвым его нашли намного позже.       — Когда Робер уехал из Дэртон-Бриджа?       — Спустя где-то полгода или год после того, как все закончилось.       — «Все закончилось» — это что значит?       — Когда Робера выпустили за неимением доказательств его вины. Точную дату я вам не скажу — память может меня подвести. Да и хлопот было много… — он загадочно улыбается. Но я хмурюсь: опять гуглить или где-то рыться…       — Сейчас, впрочем, тоже много забот. Ох, зачем только Робер вернулся… — Рэй сокрушенно качает головой. — Хотя все мы, мне кажется, возвращаемся. Вы ведь тоже уезжали, но вернулись.       — Готовлюсь к съемкам. Меня отпустили, потому что мне нужно закончить университет. Я и так много пропускал.       — О, я понимаю, — он улыбается, но как-то коварно. Его глаза странно блестят. — Но надолго ли вы?       — Сценарий только доучу, и снова на площадку, — смеюсь.       — Надеюсь, это произойдет нескоро. Без вас моя церковь опустеет.       — Неужели?       Отец Рэй снова подвигается ко мне.       — Вы же были влюблены в меня, а, Мордериго?       Я застываю от неожиданности.       — А кто вам сказал?       — Перестаньте, это все знают.       — Откуда?       Мое сердце колотится где-то в горле.       — Я никому не рассказывал.       — Но тем не менее, я знал.       Мне не по себе от его пронизывающего взгляда.       — Мне было очень лестно, но вы же понимали, что я не мог тогда ответить на ваши чувства.       — А сейчас что, решили ответить?       Отец Рэй вдруг берет меня за затылок и нежно целует в губы. Я отвечаю ему, но осторожно, так, чтобы он не думал, что я готов на все. У него очень приятные, теплые и суховатые губы, и он почти не использует язык. Поцелуй отдается в моем теле — по телу бегут мурашки, внизу живота начинает потягивать.       Я хотел этого поцелуя тогда, умирал, как хотел, но хочу ли сейчас?       Рэй потихоньку входит во вкус и кладет руку мне на плечо. Он не перестает целовать меня, не спрашивая, хочу ли я того. Я продолжаю захватывать его губы своими: просто не могу решить, нравится мне или нет.       — Добрый вечер, Дэвид, вы уже закончили, я полагаю…       Мы не сразу понимаем, что происходит, а потому только мучительным мгновением позже отрываемся друг от друга и оборачиваемся.       — Вот значит, зачем вы сюда ходите, де Кенуа, — в дверях стоит Робер де Сабле, и его глаза темнеют от злости.       — Я просто…       Он молча разворачивается и уходит. Я жду секунду и подрываюсь следом.